Закон бумеранга - 2. Исполнители.
Школа закончилась, ну, да, закончилась, только не школа, она, слава богу, стоит на своём месте, и ещё не одно поколение оболтусов вынесет на своих плечах наша знаменитая школа с пятью уклонами сразу, где кроме обязательных языков и логики были углублённые классы физики, математики и даже истории ...
... "надо быть точными в формулировках, тогда и в мыслях будет точность"
Слышите железный лязг афоризма? Конечно, ещё не скоро забудется Аннушка, да не та, с маслом и рельсами, всё гораздо прозаичнее, наша "русс алка", училка по русскому. Она была совсем молодой и потому самой строгой, дабы оболтусы из девятого "Б" успели хоть что-нибудь усвоить из вековой мудрости и приобщиться к родникам великого и могучего.
Мы, наш класс и Аннушка, за два года искренне и нежно полюбили друг друга, она была, пожалуй, единственной, о расставании с кем хотелось поплакать.
Когда разбирались результаты итогового годового сочинения, они стали для педсостава почти что шоком, т.к. почти весь класс выбрал свободную тему и получил сплошные пятёрки "за содержание", в то время как по остальным предметам наш совсем не продвинутый класс едва вытягивал на твёрдую тройку, ну в лучшем случае, на натянутую четвёрку. Это был серьёзный взрослый урок: хороших результатов можно достичь, только любя предмет, если же делаешь работу "по обязаловке", трудно ждать блестящих итогов.
И только тогда мы вдруг резко так поняли, что вот этот, усвоенный нами урок, и есть рубеж между школярским, беззаботным детством и суровой жизнью.
Это понимание не радовало.
Становилось ясно, что впереди не сочинение на тему, как я ''победю'' весь мир и стану самым крутым и богатым. Впереди, скорее всего, тема о том, как мир победит тебя, и тебе придётся долго и упрямо выползать из-под обломков мечт, чтобы по камешку строить прекрасное будущее, но уже не надеясь на колпак мамы и папы, что всегда прикрывал от бед и обид, или на помощь всезнающих учителей, которые всё разложат, синтезируют и обобщат, и ты возьмёшь уже готовое решение... Теперь только сами.
Всё сами!!!
Неплохо звучит, да?
А не радует.
Я вовсе не хочу сама. Я мамина дочка и мне уютно ею быть. Я обожаю сидеть, забравшись с ногами в большое старое кресло, когда мама играет на фортепиано моего любимого Рахманинова или тихонько поёт романсы на кухне, сочетая порой несочетаемое, например, готовя борщ и напевая арию Татьяны из Онегина. Я обожаю мамину маму, заслуженного музейного работника, моложавую, с гордой осанкой строгую даму, которую почти невозможно назвать бабушкой. Она знает массу историй о жизни и нашего города, и ещё сотен городов мира, я хочу их наслушаться всласть, сидя на веранде, закутавшись в плед поздними осенними вечерами, прихлёбывая горячий чай с чабрецом, и зябко вздрагивая, то ли от холода, то ли от страшилок городских баек, которыми мастерски пугает нас бабуля.
Я безумно люблю нечастые вечера, когда папа, наконец, свободен, и мы уединившись в нашей старой, но очень удобной библиотеке, перебираем старинные книги и папа рассказывает о совершенно необъяснимых открытиях Леонардо, о тайнах мира и загадках Вселенной, о великих путешественниках или секретах Ватикана.
Я нежно и страстно люблю наш старый, но прочный и устойчивый дом, которому уже около двухсот лет, удобно и важно разместившийся на высоком волжском берегу. Он особый, наш дом, с резными белыми наличниками, железным кованым трубачом на коньке крыши, с кружевными резными из дерева узорами в простенках и небольшими башенками с восточной и западной стороны крыши... В доме три этажа, но он так необычно спроектирован, что почти все комнаты получились на разных уровнях и обилие лесенок и ступенек, и арок делает его похожим на средневековый замок. Прекрасный рояль в центре гостиной под мамиными руками совершенно волшебно звучит по вечерам нежным Шопеном, а по утрам бравурными маршами для позитива на весь день...
И кто-то может представить, что мне захочется уезжать из этого рая ради какого-то призрачного "студенческого братства"? Да ни за что, я домашняя курица, нет скорее смесь тургеневской барышни с той самой хлопотливой клушей.
Я НИЧЕГО НЕ ХОЧУ МЕНЯТЬ В СВОЕЙ ЖИЗНИ! Меня всё в ней устраивает!
Я не рвусь покорять столицы, мне не хочется в университет, ни в Московский, ни в здешний, который не так давно открылся в нашем приволжском городе и которому радовались родители, так как теперь не надо было думать о моём поступлении в МГУ. Они только не могли договориться, на какой факультет пойдёт их любимая доча и почти ежедневно пытали меня, кто я, физик, грубо говоря, или лирик...
Отгремел салютами выпускной, отплясал весь город на пароходах, яхтах и в других местах развлечений, только вот всё это было - увы! без меня.
Я вся прям вот такая-растакая самым банальным образом загремела на операционный стол и пропустила самое торжественное торжество.
Может, это и хорошо, поскольку в моей памяти не была поставлена итоговая школьная точка, и детство вроде бы имело полное право продолжиться.
Мой аттестат, где богато были представлены все школьные оценки, кроме двоек, разумеется, мама долго и невесело рассматривала, и, пряча глаза, сказала, что хорошо подготовившись с репетитором, есть шанс поступить.
Каюсь, я едва её слушала. И не потому, что была согласна или не согласна.
Просто поступать я никуда не собиралась.
Хотелось побыть дома, начитаться хороших книг, наобниматься с мамой, завести, наконец, собаку.
А ещё бездумно накупаться в Волге, надышаться свободой и бездельем, наесться клубники со сливками...
Напоследок перед взрослой жизнью насладиться по полной убегающим детством...
Но, увы, моя взрослая жизнь началась грубо и пошло, с клинической смерти.
На символической, совсем, совсем самой распоследней, невсамделишной школьной линейке, традиция которую проводить была только в нашей школе, где мы все в выпускных, необыкновенной красоты нарядах свысока поглядывали на подшефных второклашек, онемевших от нашей роскошной взрослости, мне вдруг стало плохо, и я свалилась в обморок.
Так прямо в девичьем бело-розовом, пастельно-зефирном платье, надеть которое меня уговорила мама, так как им надоело видеть меня либо в дресскодовой школьной форме, либо в джинсах, вот в этом элегантном длинном платье меня и отвезли в клинику.
Серьёзный дефект какой-то там сердечной перегородки ПОЧТИ поставил точку на моей ПОЧТИ начавшейся взрослой жизни...
Никаких полётов в длинных трубах, как у Моуди, не было. Только бешеный калейдоскоп тысяч миров, на каждом из которых я за долю секунды успевала чуточку осмотреться и даже пожить, вертелся без остановки.
И это было совершенно нормально и обычно.
И никакого особого Света и Голоса, изливающих всеобъемлющую любовь к миру, тоже не было.
Были потоки, водопады информации, в которых мне было легко и свободно парить.
А когда я уже переполнилась этой самой необъятной информацией, всё остановилось и началось кино, почти настоящее, внутри которого я и жила в совершенно разных обличьях, в разных временах и странах, но в каждой главной героиней была именно я.
То маркизой в залитом помоями средневековом городе, то кузнецом возле жаркого горна, то супрематисткой, читающей дикие стихи на каком-то сборище...
Ужасно это всё любопытно было, как будто внутри невероятного по объёму и способу подачи информации учебника истории.
Но и это кончилось.
Просто наступила серая пустота и пришла мысль, что я умерла.
Быть мёртвой ужасно не хотелось. Хотя и страха смерти особого не было. Ну некомфортно мне было в этом состоянии, хотелось немедленно стряхнуть его с себя...
И потому я просто от досады, ни с того, ни с сего вдруг рявкнула:
- Ну, может, уже хватит спецэффектов и светопредставлений, господа? Решайте уже, наконец, куда мне. Вверх или вниз? Холодно же.
И действительно, я ощутила лопатками жёсткий холод, лязгали какие-то железки, что-то хлюпало...
- Доктор, заработало...
- Адреналин, 4 , колем непосредственно в сердце...
- Давление падает... Не остановить...
- Все от стола! Разряд! Ещё разряд!
- Давление сорок на двадцать, всё очень плохо, доктор...
- Вскрываем грудину, быстро...
Дальше этот занимательный диалог шёл без меня.
Я летела очень низко над землёй, сбоку и справа чернела глянцево после дождя дорога. Позади и слева был лес, над ним расцветала радуга, и трава была такой невозможно зелёной, что захотелось заплакать...
Я только на минутку закрыла глаза, чтобы проглотить слёзы, как снизу послышался визг тормозов, глухой удар и чей-то истошный крик.
Я ничего не поняла сначала в той картине, что увидела внизу, пришлось спуститься пониже.
Двое парней поднимали кого-то с асфальта и тоже орали:
- Ну и что ты натворил? Она не дышит...
- Эй, шалава, ты чего? Ты же сама , сама выскочила...
- Не причитай, как баба, тихо, дурак. У тебя есть аптечка? Сенька, ну Арсений же, мать твою, да проснись ты уже! В багажнике аптечка есть? Неси уже, неси...
- Глеб, что теперь будет? Надо, наверное, скорую, Глеб?... Я боюсь, Глеб...
- Ну, что, Славочка, только разок нюхну, да? Нюхнул... Не ори, наркотный кретин. Скорая уже не поможет, с девицей всё, финита...
- Ребята, что тут у вас, чего раскричались, я ведь всю ночь чертежи переделывал, сдавать-то сего... Ниии фига себе! Это что вы натворили? Мама родная, оннннна ммммёртвая, что ли?
И тут девица вырывается от них, взмывает ввысь и, кувыркаясь, и перепуганно вопя, снарядом врезается в меня. Я только успеваю перехватить её за мокрое платье, мокрая коса хлёстко бьёт меня по плечу.
- Эээ, ты чего, ты куда несёшься, да замолчи, у меня барабанные перепонки лопнут...
И тут я врубаюсь, что я В ВОЗДУХЕ, и она прилетела прямо в мои обьятия тоже по воздуху.
А быть этого просто не может, и пусть у меня по физике трояк, но не можем же мы с ней кувыркаться над землёй, в 10-ти метрах над дорогой, без всяких приспособлений... Закон гравитации пока никто вроде не отменял...
Чтобы остановить беспорядочные наши кувырки, я кричу ей:
- Держись за меня, закрой глаза, не ори и успокойся, сейчас всё пройдёт...
Она послушно замолкает и крепко зажмуривает глаза. Я тихонько начинаю боком, как в воде, отгребать, в сторону леса, внимательно при этом разглядывая, что происходит на земле.
А там полный истерический коллапс.
Славочка, наркоша, как я поняла, пардон, обкакался с перепугу, не переставая орать. Вонючее пятно на его штанах расплывается на глазах.
Арсений трясётся, то глядя на лежащее тело, то ощупывая машину, и громко матерится, проклиная Славу за уголовщину с наездом и смертью, за бабки, которые придётся отдать за срочный ремонт, чтобы отец ничего не узнал про аварию с его машиной, которой он очень дорожил...
Глеб, единственный из этой мерзкой троицы не потерявший голову, деловито что-то ищет в багажнике.
И только девчонка-подросток в окровавленном платьице, с льняной косой, уже начавшей пропитываться кровью, беспомощно раскинувшись, немигающе смотрит ярко-голубыми глазами в ярко-голубое небо...
Я снова смотрю на девчонку, голову которой я прижимаю к своей груди, чтобы она не слышала и не видела тот кошмар на дороге и...
До меня начинает доходить весь ужас ситуации: да мы же обе - мёртвые!!!
И где мы, и что делать дальше, я не представляю. Главное пока, не дать ей оглянуться и увидеть, как эти твари волокут её через дорогу, как закапывают в неглубокую, только что вырытую яму в лесу, кидают туда красную сумочку и пакет с продуктами, затаптывают клочок, оторвавшийся от платья, закидывают всё ветками...
Девчонка затихает в моих объятиях и только иногда судорожно вздрагивает.
- Тебя как зовут?
- Алла...
- Ты читать фантастику любишь?
Она от неожиданного вопроса морщит свой чистый, совсем детский лобик:
- Не люблю. Мне больше про любовь нравится...
Так, приехали, и как я объясню этой малолетке то, что едва-едва только что начала понимать сама...
Что мы обе уже умерли, находимся в мире ином и теперь надо искать выход. В какой-нибудь из нормальных миров.
Человек, если он не под кайфом и не любитель фантастики, вряд ли воспримет этот бред шизофреника спокойно.
...Бред, бред, бред какой-то...
Я усаживаю девчонку на пригорок, развешиваю её мокрое от дождя платье на ветки, под солнышко, а сама лихорадочно мысленно пытаюсь вызвать на связь Того, Кто Главный по тарелочкам.
Самое смешное, что он отзывается почти сразу.
- Ну, вот, определились, а то обе враз с поисковиков пропали, ищи вас по свету. И что мне теперь прикажете с вами делать? Ни у той, ни у другой срок не вышел. Ладно, давайте так. Тебе, детка маленькая, придётся готовится к другому переходу, а ты, горе моё сердешное, брысь-ка назад, мы только что тебя ТУДА, в жизнь, вытолкнули, а ты опять оттуда и уже снова здесь. Ну что за Ванька-Встанька... Не время и не место, пока тебе уходить, но вот сама видишь, как сложилось, назад тебе надо, у нас выбора нет. А вот сердце твоё мы сейчас общими с хирургами усилиями залатаем, подремонтируем, мозги чуточку поправим, а то слишком долго к ним кислород не поступал, вот ты так туго и соображаешь, и живи дальше. Теперь уж доживай и за неё, Аллочку, чистая девочка из вашего мира ушла, жаль.
На переваривание этой информации у меня, наверное, полжизни ушло, пока я снова не обрела способность рассуждать.
- А вопросы можно, раз уж мы на связи?
- Валяй, только не очень много.
- Почему ты позволил этим подонкам ТАК поступить? И разве не ты сам руководишь процессом?
- Я не всем руковожу. Это от ВАС самих ежесекундно зависят все последующие события. Вы ж хотели свободную волю? Получили? Пользуйтесь на здоровье! Вот ангелы сначала вам завидовали, а теперь, насмотревшись, к чему это приводит, даже и слышать не хотят ни о какой свободе выбора. Только плановая программа развития.
- Ладно, хорошо, это я вроде как-то усвоила. Но если ты Бог, то мало того, что позволяешь подлость совершить, так почему хотя бы не наказываешь тут же?
- А вот тут ты в точку. Видишь ли, нет у меня инструментария, чтоб покарать, не буду же я из-за этих подонков наводнение или землетрясение насылать на пол мира, сколько ещё тогда погибнет невинных...
Видишь ли, мне надо сначала ИСПОЛНИТЕЛЕЙ моей воли, вернее закона кармического развития, чтоб тебе понятнее было, найти.
Не палачей, господи, да не шарахайся ты. Не могу я сам находиться в плотном теле, так уж устроено, не выживу в вашем плотном мире, я совсем из другой субстанции. Но цепь ''вина >> наказание'' прерывать нельзя. А чьими руками всё это делать-то? Исполнителей. Но люди, не готовые к этому, не должны брать на себя функции вершителей. Души таких людей на другом плане должны дать добровольное согласие на исполнение, чтобы этот акт не упал на их карму, не отяготил её. Вот и ведём поиск тех, кто дорос до понимания, что за всё необходимо платить.
Но надо так завязать судьбы виновников и исполнителей, чтобы это всё шло естественным путём и на пользу было. Всем.
- Не понимаю. Если жизнь за жизнь, то тогда исполнителя твоей воли тоже кто-то должен... исполнить?
- Вот чтоб этого не произошло, и приходится эти пары строго индивидуально подбирать, так события выстраивать, чтобы исполнитель не стал мстителем, тем более по не своей воле.
- Снова не поняла. Например?
- Например, идёт человек, на него через пять минут дерево упадёт. Это уже ТАМ согласовано. И я его прошу просто нажать кнопку или перевести стрелки часов, или ещё что-нибудь вроде бы безобидное, и всё, ход событий меняется и другой человек, сотворивший зло, получает своё наказание.
- А тот, кто кнопку нажал?
- Он уже и так получил свой максимум по итогам жизни. Упавшим деревом. А выполняя нашу просьбу, он получает бонус при следующем рождении.
- А если не просить, сами люди могут?
- Надо события перекраивать по нескольким линиям, это сложнее, но можно.
- Например?
- Например, в пьяной драке один преступник убивает другого, а его уже ловит сыщик и сажает в тюрьму. Первый получает наказание за свой, так сказать, смертельный грех, второй за убийство по пьяни. И это хотя бы относительно справедливо. Но ты не представляешь, как трудно находить эти группы, причём не вмешиваясь в закон свободы выбора... Миллионы кинокадров судеб приходится просматривать, пока найдёшь нужный сюжет "преступление - наказание".
- А девчонку сегодняшнюю за что? Какие такие преступления она успела совершить в таком-то возрасте? Ты куда смотрел, всемогущий?
- Да пытался я фиксировать этих троих подонков, подозревал что беду несут, да разве с наркошей кто справится... - сказал он с досадой, - и вот теперь тебе придётся вмешиваться в ход событий и разбираться с этими жлобами, идиотами вонючими... Ты единственная была рядом, прости, так карта легла...
- Нда, лексикончик у тебя не божеский, вроде.
- А каким я с тобой должен говорить, марсианским, что ли диалектом? Моя речь ставится так, чтобы ты максимально поняла суть. И эмоционально, и ментально. Въехала?
- Нет почти. - Я честно покачала головой, или чем там у меня в этом призрачном мире, голограммой, наверное.
- Нет, ну я о тебе был лучшего мнения. Вот смотри, ты сейчас на операционном столе, по сути ты до того уже раз сделала попытку умереть, почти умерла, должна была насовсем, но просматривая ленту возможных ближайших событий, увидели мы всё вот это случившееся здесь, а ты ближе всех и территориально, и по причинно-следственным связям. Пришлось, начинать операцию срочно, без согласия твоей души, чтобы всё вовремя сошлось. Но ты ж адекватный и вроде неглупый человек, ситуацию просчитаешь, и согласие дашь, и поймёшь как задачу выполнить...
- Не так быстро. Я не успеваю усвоить...Тааак, вроде что-то прояснилось У меня два вопроса. При чём тут причины и следствия - раз, и два, значит, я не того... не умерла пока? Насовсем?
- В правильном направлении мыслишь. Пока не насовсем. Мы тебя введём в послеоперационную кому, через пару дней ты окрепнешь и будешь стремительно выздоравливать.
После операции ты очень изменишься, начнёшь понимать, что детство кончилось, нельзя ж до седых волос быть такой инфантильной. Ты научишься бороться со своим эгоизмом, приобретёшь много новых друзей и полезных знаний, а ещё - может быть отрастишь косы, поумнеешь, получишь прекрасное образование, где учиться будешь, сама решишь, думаем, сообразишь. Ну, а причины и следствия... Это ещё один плюс в пользу твоей кандидатуры. Алла - сестра вашей Аннушки, русс алки..
Договорить я ему не дала, я так молотила кулаками воздух, так плакала, так кричала:
- Ну и какой ты после этого "справедливый"? Ты дурак, что ли? Ведь у Аннушки никого больше нет, сестра для неё вся жизнь, они родителей потеряли в авиакатастрофе, давно, Анна Сергеевна её одна поднимала, сама училась и её учила, она от любви отказалась ради сестры... Ты не всемогущий, ты, ты...Ты просто функция... Тупая функция...
- И опять правильно мыслишь. Только прекрати истерить, пожалуйста. Родители Анны полностью исполнили свою программу, а детей они не бросали, чуть-чуть, насколько это позволено программой, подправляли им жизнь. И они знали, уходя, что девочки справятся. Но вот сегодняшняя беда, она ни в каких планах не была предусмотрена, она всю подготовительную работу перечеркнула. Никто, даже бог, не может предвидеть шагов наркомана. Наркотики - это вирус, подсаженный в отлаженные программы. Это очень долгоиграющий вирус, у него подлые по отношению к человечеству планы. Мы из-за них и так мечемся по всей земле, как угорелые, ты ж понимаешь, вирус одной программы сбивает всю систему, все связи идут наперекосяк. Всё приходится переналаживать. Ты просто чудом нам именно здесь подвернулась со своим больным сердцем. Может, и не собьётся программа, ты успела девочку перехватить и успокоить...
- Ну, неужели я должна ещё и ваши программы чинить? Мне бы свою выполнить... Ты, товарищ бог, сам допустил эту наркоту, сам и расхлёбывайся, нечего нас к себе на службу ставить. Бесплатных работничков нашёл, блин...
- Ишь ты, лихо капитализьму нахваталась. Другая у нас плата. Сумевшие развязать узлы конфликтов при жизни ещё, получают бонусами нашу помощь в отработке своих грехов. А это для будущего любого человека очень серьёзно. Пойми сначала одно, ваше нахождение здесь и выполнение программ - дело сугубо добровольное, прежде чем воплотиться, пусть останется этот термин, души, индивидуумы, как хочешь назови, проходят серьёзное обучение, планируют основные вехи жизни своих подопечных существ. Но прелесть жизни в материальном плане как раз в том, что здесь нет ничего определённого, постоянного, всё меняется ежесекундно, и потому сюда годятся только самые вариативные, самые быстро соображающие, самые стойкие... Знаешь какой конкурс на прохождение программы в материальном мире? Миллионы душ-соискателей на место. Вот сейчас, в этом воплощении, эта девочка не сделала того открытия, что должна была сделать. С твоим участием, кстати. Хорошо, ты её успела перехватить и успокоить. Программа не была повреждена и не разрушилась. Но вернуть снова в тело её уже невозможно. Поздно.
- Значит, Лазаря было через три что ли дня не поздно, а Аллу прямо сейчас - поздно?
- Да. На Лазаре не перекрещивались нити судеб тысяч людей. Он был просто демонстрационный образец. С Аллой всё гораздо сложнее. Веришь ли, но и у нас есть свои...мммм... не-до-по-ни-ма-те-ли. С каждым, полностью освоенным миром, мы отдаём часть своих полномочий его обитателям. Не всем это нравится. Когда мы достигли серьёзных успехов в правильном формировании плотных миров, ДРУГИЕ члены нашей команды посчитали, что можно бы остановиться и пожить в своё удовольствие, а не носиться, как Демонам над безднами, сломя голову, спасая то одних, то других, то ещё каких-нибудь мыслящих ящеров.
В открытую вредить они системе не могут, это серьёзное нарушение Закона, а вот подстраивая мелкие каверзы, они реализуют своё право на часть решений. И чем большую цепочку нарушат, тем ценнее для них приз в этой игре.
Убрать Аллу здесь и сейчас - это ценный приз.
Её будущее открытие могло грозить им серьёзными ограничениями, вплоть до перепрофилирования носителей. Но мы успели тебя сюда подставить, ты перехватила её. И её судьбу, частично. Значит, тебе теперь эту программу придётся завершать и выполнить хотя бы часть её миссии.
- Нормально, а меня вы спросить не забыли?
- Не забыли. Ты вне программы согласилась. Просто никто не планировал тебе всё подробно объяснять, пока ты в программе. Решать задачку, заранее зная ответ, не поиск метода решения.
Но ты ж понимаешь, что выйдя из комы, ты почти всё забудешь. В качестве приятного бонуса оставим тебе ВСЮ память в снах. Там и будешь проводить анализ, писать дневники, выходить с нами на связь. Запомни главное, и это мы не сотрём.
Ты /должна /выполнить/ программу/ и свою/ и частично этой девочки/!!!
И ты должна стать орудием возмездия для этих троих. Сама жить нормально не сможешь, пока эти ...ммм... нехорошие люди могут и с другими подобное сотворить. Нет, нет, убивать никого не надо. Но события должны развиваться так, чтобы каждый из них получил своё. И это твоя вторая задача помимо твоей программы - помочь нам смоделировать цепь событий так, чтобы найти алгоритм возмездия. А по-простому если, надо нам среди миллиардов судеб выявить возможных исполнителей. А ими, чтобы без эффекта бабочки Брэдбери, могут стать очень немногие. Это либо те, чья земная жизнь должна вот-вот закончиться, либо имеющие ПО ЗАКОНУ, общему космическому, право наказания и выбора его применения, но таких безупречных в вашем мире совсем немного, и у каждого из них по огромному списку к рассмотрению. Но тогда право наказания спонтанно берёт на себя ещё больший преступник. Ну ещё два-три более мелких варианта.
Так что очень у тебя всё будет непросто. Копи силы. И ещё. Печальное. Твоя сердечная болезнь наследственная. Она от мамы. Поэтому мама недолго будет с вами. Её спасти мы не сумеем, сильно изношено сердце, перегородку не удастся восстановить, она будет месяц в больнице, и ты вместе с ней примешь решение, вспомнив во сне наш разговор. Это очень жестоко - своими руками отключить маме жизнь, но выхода нет. Пусть тебя успокоит мысль, что она это знает и она согласна, только очень тебя жалеет. Всё остальное я рассказывать не буду. Не потому, что не хочу. Просто не знаю. Видишь ли, получилась задачка со слишком многими неизвестными. И ДРУГИЕ скоро вычислят, что теперь ТЕБЕ поручено завершать программу частичного сокращения полномочий ДРУГИХ. И не надейся, ОНИ ни за что не отцепятся. На карту поставлено их относительно благополучное существование в этом мире, им конкуренты, в виде людей в будущих воплощениях достаточно безупречных, не нужны.
С нами они бороться не могут. Ни силёнок не хватит, ни Закон не позволит. А вот с вами, в космическом плане пока несмышлёнышами, запросто. Зачем им самим растить себе оппозицию? Ты помни об этом. Не ведись на всякие прельщения. Верь своей интуиции. Через неё и мы, и мама будем говорить с тобой.
Пора, детка. Приготовься, будет больно, надо перетерпеть. Вот здесь, над грудью, под ключицей почти, у тебя появится родимое пятнышко в виде сердечка. Это кнопка SOS. Воспользоваться можно, только если будет угроза нанесения вреда ПРОГРАММЕ. Не телу твоему, ты - это не тело, помни всегда. Ты - это ДУША, программа. Преобразования. Себя и всего вокруг. Вот это нельзя позволить уничтожить. Даже без одного, самого маленького пазлика, большой пазл не сложится. Земля проходила это уже десятки раз. И ни разу не удалось всё до конца сложить После каждой неудачной попытки приходится зачищать планету, и опять всё с нуля. Мы не знаем, что с вами делать. Каждая новая популяция наступает на те же грабли. Неумение и нежелание работать в команде. Подчинить личный процесс общему результату. Пчелиный рой это понял, муравейник понял, а люди нет. Вот и будет длиться веками эта круговерть. Колесо Сансары...
Нам надо ВМЕСТЕ сокращать число оборотов этого круга.
Но никак не удаётся синхронизировать вас всех. Невероятной сложности задача... Ну, а пока надо решать каждому свои локальные перспективы. Итак, две задачи: исполнители возмездия и сохранение и выполнение программы по выдавливанию с Земли слишком уж распоясавшихся ДРУГИХ.
Давай, с Богом, девочка. Будь очень внимательна! Будь всегда настороже, ОНИ очень хитры и коварны. Не торопись, жизнь не обгонишь. Лови момент, чтобы оседлать эту волну.
Вперёд!
Я оглянулась на Аллу, она, свернувшись калачиком, совсем по-детски подложив ладошку под щёку, спала, разомлев на солнышке. Почти льняные её волосы разметались ореолом и светились под лучами. Она слабо приподняла руку, как бы прощаясь, перевернулась на другой бок и снова заснула.
И я полетела...
С тоской оглядев своё, опутанное проводами тело, я ловко скользнула внутрь.
Есть, есть, есть биение!
- Вот теперь особая аккуратность, шьём сосуды, сверху.
Я немного поёрзала, удобнее устраиваясь в теле, дала команду всем органам жизнеобеспечения на самый высокий уровень гармонизации, и спокойно уснула. Слишком много информации, надо успеть её переварить. Хорошо, что будет несколько дней комы, успею продумать хоть какой-нибудь план. ... Опять увидела полянку в лесу, ореол блестящих, светящихся под солнцем волос, платьице, что высохнув, трепетало на ветке пёстрым флагом... ... стало больно и трудно дышать...
Ага, - отстранённо подумала часть меня, - отключили аппарат искусственной вентиляции лёгких. Надо дышать самой. Ох, ну и за что мне всё это?
Воздух с хрипом и болью, с трудом продирался сквозь местами слипшиеся альвеолы. Я осмотрела себя изнутри, особо опасных повреждений не было. Всё начинало работать в штатном режиме. Теперь надо просто ждать. И думать. У меня всего двое суток...
... - Вы меня слышите? Прекрасно, ничего не бойтесь, всё хорошо, скоро вы будете совсем здоровы.Открывайте глаза, тихонечко, вот славно, пошевелите пальчиками на ручках, прекрасно... Ласковый голос ещё что-то щебетал, а на меня уже наплывало мамино лицо, измученное, счастливое, заплаканное... Я шевельнула пальцами, мама сразу двумя руками накрыла мою руку.
- Доченька, ты жива, всё теперь будет хорошо, солнышко...
И как выстрел в сердце - полянка, рассыпанные по траве льняные волосы и яркое солнце. Видение мелькнуло и исчезло...
- Мамочка, не уходи. Пожалуйста. Совсем не уходи... - говорить я не могла, только сипела едва слышно. Но мама поняла.
- Конечно, доченька, я с тобой. Правда нам разрешили всего на пять минут, это реанимация, тут нельзя, но если ты хочешь, я никуда не уйду, не силой же они меня выведут...
- Нет, мама, совсем не уходи...Не бросай меня, мама... Я не справлюсь одна...
Тёплые мамины губы прижались к моей руке, целовали каждый пальчик и что-то шептали, шептали...
И я провалилась в живой, настоящий сон.
После операции мама ни о каком университете и думать не желала, два месяца я провалялась то в городской квартире, то на даче, в старом, почти двухсотлетнем деревянно-каменном доме, стоящем на высоком волжском берегу. Вокруг дома привольно раскинулся сад, где у каждого из родственников было по своему дереву, посаженному в год его рождения... Большинство было яблонь и груш, но и вишням, и сливам нашлось своё солнечное местечко. Наш сад олицетворял нашу большую, дружную родню.
Наступало время созревания яблок. Сумасшедший яблочный аромат в безветренную погоду кружил над домом, верандой и садом.
Да ещё и бабушка варила какое-то особое яблочно -крыжовенное варенье с листиками вишни и мяты, с прозрачными дольками в жёлто-изумрудном сиропе.
Я валялась в гамаке и даже постанывала от избытка удовольствия.
На табуретке рядом под марлевой кисеёй стояла кружка с любимым вишнёвым квасом, лежали горкой пирожки с яблоками и сливой и подсолнух с крупными, созревшими пахучими семечками...
Выздоравливала я стремительно, в лицо вернулся румянец, заалели губы, а швы под грудью и на животе уже из багровых становились просто розовыми и почти меня не беспокоили.
Мои одноклассники приезжали ко мне всё реже, у всех были вступительные экзамены, многие разъехались по городам, как говорится, и весям. Кто-то из мальчишек по осени готовился к армии, а Серёжка и Виталя вообще пошли работать в милицию и собирались на юрфак заочно в наш университет. У меня тоже что-то скребло внутри, но папа веско сказал ( а папины нечастые пожелания у нас выполнялись беспрекословно)
- Не вижу необходимости пока учиться дальше, надо дать отдых мозгам и сердечку. Дома сидеть тоже тоска одолеет, мне кажется, будет правильным выйти пока, только пока, на несложную работу. Я предлагаю поработать в бабушкином музее, на полставочки сначала. А наш областной музей - он лучший по всему Приволжскому округу, в нём никому скучно не будет, там одних динозавров штуки три, а уж доисторических черепков вообще немеренно.
Если папа сказал "давай обсудим", значит решение принято и пересмотру не подлежит. Мама виновато глянула на меня, ей хотелось, чтоб я хоть полгодика повалялась дома, она до сих пор не могла отойти от стресса, вызванного моей клинической смертью и операцией. Поэтому, когда она была дома, то каждые полчаса придумывала предлоги, чтобы лишний раз вроде бы незаметно потрогать мой пульс или лоб.
Но сегодня выходной, все собрались на даче, папа готовил маринад для вечерних шашлыков, так как дядя Митя, папин брат, тоже военный и очень большой любитель папиных шашлычных рецептов, позвонил и сказал, что везёт какой-то совершенно обалденный сюрприз для Яськи, то есть меня. А значит за столом соберётся, как минимум, десять - двенадцать человек, да и соседи забегут на огонёк и шашлычный дух. Поэтому мама вовсю колдовала на кухне над пирогами и всякими рулетами. От моей помощи она отказалась, доверив только почистить картошки, и хоть её был целый тазик, справилась я быстро и снова рухнула в гамак. Бездонно-голубое небо, такое спокойно-безмятежное, тогда откуда вдруг взялась тревога, она сжимает сердце, как будто я что-то важное должна вспомнить, а не могу...
Бабушка достала сумку-холодильник и попросила меня сбегать в поселковый магазин за мороженым. Идея всем пришлась по вкусу и, дав мне в сопровождение соседнюю Антошку, Тонечку, подростка лет 12 от роду, болтушку и певунью, снабдив деньгами и кучей особых пакетов, нас, наконец, отпустили в дорогу. Тропинкой через перелесок было ближе всего, и мы, не торопясь, кланяясь каждому цветку для веночков, шли и пели, и плели венки... Дорожка огибала кладбище, сбегающее с пригорка, и мы невольно замолчали, увидев на краешке, у совсем свежей могилы, женщину, сидящую на скамеечке в такой горестной позе, что и у нас защипало в носу. Мы шли мимо, опустив головы, как вдруг знакомый шарф, небрежно брошенный на невысокую оградку, остановил меня. Я медленно, с каким-то страхом подняла глаза, на скамеечке сидела наша Аннушка, но такая постаревшая, исхудавшая, что смотреть на неё было физически больно. Красавица, которой гордилась вся школа, Учитель года нашего города, сидела с потухшим взглядом и горько, и как-то кротко смотрела на меня.
- Это ... Аллочка? - я спрашивала, хотя знала точный ответ.
- Да. Её долго искали, наконец, нашли. Она пропала в тот же день, когда тебя увезла скорая... Но тебя судьба вернула, а вот мою сестричку нет. Хорошо, хоть тело, наконец, нашли, вот, я похоронила.
- Анна Сергеевна, где нашли тело? Какая причина смерти? Это важно, пожалуйста, скажите!
Анна Сергеевна с удивлением и вопросом посмотрела на меня, почему я так бестактно себя веду. Этого я и сама не знала, что-то вспоминалось, важное, но ухватить картинку-мысль не удавалось... Но всё же она ответила.
- В неё стреляли. Две пули в позвоночнике. Труп страшно изуродовали, изверги. А случилось это на заброшенном карьере. Зачем она туда пошла?
Я обошла могилу, с большой цветной фотографии на меня смотрела девчонка со светящимися льняными волосами, хохочущая и щурящаяся от солнца, в том самом сарафанчике...
В моей голове что-то сдвинулось. В каком том самом? Я раньше видела Аннушкину сестру только пару раз, мельком, зимой, когда она принесла забытую дома сумку с тетрадями, да на торжестве, когда Анне Сергеевне вручали премию "Учитель года"...
Но я помню, я очень хорошо помню эту девочку.
И снова что-то сдвинулось, и пунктиром понеслись картинки:
....вид сверху, лоснящаяся от дождя дорога, несущаяся машина, девчонка, бредущая по обочине...
... глухой звук удара, визг тормозов, крик...
... трое мужчин над лежащим подростком спорят и ругаются...
... слетевшая балетка, разорванное мокрое платье, нет, сарафанчик, и ...
... кровь на асфальте, много крови, и дёрнувшееся и замершее худенькое тельце...
.... и ярко-голубые, как небо, глаза, немигающе и испуганно глядящие в это самое безмятежно-голубое небо...
... и коса цвета льна, ярко белеющая на чёрной новой дороге...
Я очнулась от того, что кто-то хлопал меня по щекам, было больно.
Анна Сергеевна стояла надо мной на коленях и жалобно просила:
- Ясенька, очнись, очнись, девочка...
Я, как в каком-то трансе, поднялась, положила сплетённый ромашковый венок на могилку, извинилась за дурацкий обморок и хотела уйти. Но снова покачнулась. Аннушка меня подхватила.
Антошка заплакала.
- Яська, ты вся белая, что я твоей маме скажу?
- Ничего и никому не скажешь, зачем ещё маму волновать. Анна Сергеевна, вы проводите меня? Только нам ещё за мороженым надо, у вас есть время с нами сходить?
- Чего-чего, а времени у меня теперь навалом... Пойдёмте. - и такая горечь и обречённость звучали в её голосе, что уже я, как будто старшая, обняла нашу ''русс алку'' и поглаживая её худенькие плечики, что-то ласковое говорила и говорила ей... С другой стороны к её руке прижалась Тошка, и мы такой живописно-горестной группкой побрели с кладбища...
Мы вернулись в дом через час, принесли полную сумку эскимо, пломбиров, даже клубнично-шоколадный торт прихватили. Всё это великолепие перекочевало в морозилку. Не всё, конечно, наши губы и щёки до сих пор были липкими, перемазанными шоколадным мороженым и вареньем. Мы быстро умылись у садового фонтанчика, брызгая друг на друга рассыпающимися бриллиантовыми каплями...
Никто, впрочем, ничего и не заметил.
Мама с папой страшно обрадовались Аннушке, бабушка с мамой всплакнули, слушая рассказ про поиски Аллочки, посетовали на нашу милицию, которая всё никак не превратится в нормальную полицию по расторопности. Потом уговорили Аннушку остаться с нами до вечера, пообещав отвезти её в город по первому требованию.
А тут и дядя Митя приехал с обещанным сюрпризом. Из большущей сумки был извлечён крохотный... щенок, кудрявый и толстенький, который сначала пописал на травку под деревом, а потом деловито заковылял к тазику с мясом, смешно подпрыгивая и шлёпаясь на пузико.
- Это тебе, Яська, на день рождения мой подарок. Ты ж у нас львица по гороскопу - бодро рокотал его бас -
Но львёнка дарить мама с папой не разрешили, а вот маленькую его копию - в самый раз. Ты только не разбалуй его, он всё-таки живая собака, а не кукла...
Он осторожно вынул пищащего щенка из моих объятий и поставил его на траву. Щенок упорно снова поковылял к тазику с мясом... Мне всё-таки разрешили дать ему маленький, мелко нарезанный кусочек, что мы к обоюдной радости и исполнили. Пока взрослые обсуждали рацион щенка, крохотного рыжего, как солнышко, пуделёчка, мы с Антошкой, ухватив добычу, унеслись в детскую устраивать гнёздышко новому жильцу. Малыш носился за нами по второму этажу, спотыкаясь о половички и громко, обиженно лаял, когда мы прятались от него. Из холодильника мы принесли миску домашнего творога со сметаной, наелись все втроём и рухнули на кучу подушек на ковре, засыпая от изобилия впечатлений прямо на ходу.
Я проснулась где-то через час и ещё не открывая глаз, увидела снова голубоглазое личико в ореоле льняных волос. Какое-то воспоминание рвалось наружу, но преодолеть оковы реальности так и не смогло.
Мы спустилась с малышом, жадно нюхающим воздух, благоухающий ароматами шашлыка, жареной не решётке рыбы, к самому началу пиршества. Марик, Маркиз, так я назвала своего кудрявого, стриженного под львёнка малыша, потешно выпрашивал у всех подряд вкусняшки, и ни у кого не было сил отказать этому красавчику, несмотря на дяди Митины угрозы вернуть щенка хозяевам, так как здесь из собаки сделают игрушку. Заснул Марик на коленях Аннушки, признав её главной мамой, и мы ещё долго сидели у настоящего костра на берегу Волги, пели старые туристские песни под папину гитару, и постепено весь дачный посёлок плавно перетёк к нашему заливчику и костру. Пекли картошку, обсуждали богатый яблочный урожай к Яблочному Спасу, делились рецептами яблочных угощений.
Все дружно упросили маму спеть хоть пару романсов, так как весь наш дружный посёлочек обожал, когда на дачных посиделках мама давала концерты классической музыки и пения. Низкое мамино контральто особым образом заряжало ночную тишь и в унисон маминому пению у нас всех что-то вибрировало в душах и рвался наружу восторг и снова восторг...
ЖВот откуда произошло слово "упоение"!
Нас, сонных, отправили "в койку", а взрослые ещё долго сидели у догорающего августовского костра...
И снова они пели Шхельду, Коня Троянского, Снег на ресницах...
Фирменный папин яблочный сидр закончился очень далеко заполночь и народ потянулся баиньки. Мы к этому времени уже дрыхли крепчайшим деревенским сладким сном, стащив с огромной кровати матрац и вповалку, и в обнимку со щенком, расположившись на нём строго по ранжиру. Только Марик временами переползал в самую гущу кучи малы, отыскивая местечко потеплее. Аннушка и примкнувшая к нам Светлана, Тонькина мама, бдительно расположились по краям нашего лежбища, отсекая любопытную кошку Лушку от близкого знакомства с новым жильцом. Такую живописную картину и застала бабушка, пришедшая нас звать на завтрак.
С тех дней прошло три года.
Я работала в музее, где бабушка заведовала отделом, и училась на историческом факультете нашего университета. Два лета подряд я ездила с курсом в археологические экспедиции, жила со всеми в палатках, либо в посёлках снимали жильё, а в местных школах устраивали свои штабы.
Про сердце я и думать забыла, погружённая полностью в студенческую жизнь, в первые и вторые влюблённости, в науку историю, оказавшуюся невероятно, не по-школьному интересной...
И в своём эгоистическом упоении молодостью прошляпившая начало маминой болезни. К сожалению, мы все её прошляпили, да и кому бы, кроме врачей, а у нас в ближайшем окружении таковых не наблюдалось, пришла в голову мысль тащить красивую здоровую, молодую женщину на всякие сердечные исследования. Да, маме уже труднее стало взбегать на наш третий этаж городской квартиры, она слегка задыхалась, но мы не придали этому первому звоночку должного внимания. Папа, обожавший мамулю, иногда с тревогой взглядывал на неё, но мама умела парой ласковых фраз успокоить его беспокойство, и он снова с головой уходил в свои бесконечно интересные ракетные дела.
Но, увы, оказалось, что та болячка сердечной перегородки, что чуть не лишила меня жизни, была наследственной, и мамино сердце так же, как моё когда-то, начало сдавать. Бросить свою музыкалку и всерьёз пролечиться маме всё было недосуг, папа мотался по учениям, так как перешёл в военный аэрокосмический университет заведовать кафедрой технической эксплуатации авиационных и космических двигателей. И это было страшно серьёзно и ответственно. Папина работа - это святое. Так у нас было всегда, все наши деды и прадеды считали служение Отечеству главным и обязательным делом любого мужчины нашего рода. И именно поэтому мужчины были главными в семье, а совсем не только из-за гендерной принадлежности. У мужчины должна быть важная и серьёзная работа, какой бы она ни была, которую женщины обязывались уважать и не конкурировать с ней в семье по важности. Это основное правило счастливой семейной жизни, возведённое бабушкой в первый пункт конституции семьи, соблюдался всеми членами рода неукоснительно.
А папина работа была страшно таинственной и действительно необычайно важной, готовился какой-то прорыв в ракетной технике...
Романс тихонько подхватили Аннушка и другие женщины и долго-долго все потом молчали, думая каждый о своём. Аннушка тихонько плакала, её слёзы капали мне на руку и я всё-всё понимала про эту жизнь.
А наутро маму, как меня когда-то, увезла "Скорая".
И началась совсем иная жизнь, в которой детство кончилось уже навсегда.
(продолжение следует...)
Школа закончилась, ну, да, закончилась, только не школа, она, слава богу, стоит на своём месте, и ещё не одно поколение оболтусов вынесет на своих плечах наша знаменитая школа с пятью уклонами сразу, где кроме обязательных языков и логики были углублённые классы физики, математики и даже истории ...
... "надо быть точными в формулировках, тогда и в мыслях будет точность"
Слышите железный лязг афоризма? Конечно, ещё не скоро забудется Аннушка, да не та, с маслом и рельсами, всё гораздо прозаичнее, наша "русс алка", училка по русскому. Она была совсем молодой и потому самой строгой, дабы оболтусы из девятого "Б" успели хоть что-нибудь усвоить из вековой мудрости и приобщиться к родникам великого и могучего.
Мы, наш класс и Аннушка, за два года искренне и нежно полюбили друг друга, она была, пожалуй, единственной, о расставании с кем хотелось поплакать.
Когда разбирались результаты итогового годового сочинения, они стали для педсостава почти что шоком, т.к. почти весь класс выбрал свободную тему и получил сплошные пятёрки "за содержание", в то время как по остальным предметам наш совсем не продвинутый класс едва вытягивал на твёрдую тройку, ну в лучшем случае, на натянутую четвёрку. Это был серьёзный взрослый урок: хороших результатов можно достичь, только любя предмет, если же делаешь работу "по обязаловке", трудно ждать блестящих итогов.
И только тогда мы вдруг резко так поняли, что вот этот, усвоенный нами урок, и есть рубеж между школярским, беззаботным детством и суровой жизнью.
Это понимание не радовало.
Становилось ясно, что впереди не сочинение на тему, как я ''победю'' весь мир и стану самым крутым и богатым. Впереди, скорее всего, тема о том, как мир победит тебя, и тебе придётся долго и упрямо выползать из-под обломков мечт, чтобы по камешку строить прекрасное будущее, но уже не надеясь на колпак мамы и папы, что всегда прикрывал от бед и обид, или на помощь всезнающих учителей, которые всё разложат, синтезируют и обобщат, и ты возьмёшь уже готовое решение... Теперь только сами.
Всё сами!!!
Неплохо звучит, да?
А не радует.
Я вовсе не хочу сама. Я мамина дочка и мне уютно ею быть. Я обожаю сидеть, забравшись с ногами в большое старое кресло, когда мама играет на фортепиано моего любимого Рахманинова или тихонько поёт романсы на кухне, сочетая порой несочетаемое, например, готовя борщ и напевая арию Татьяны из Онегина. Я обожаю мамину маму, заслуженного музейного работника, моложавую, с гордой осанкой строгую даму, которую почти невозможно назвать бабушкой. Она знает массу историй о жизни и нашего города, и ещё сотен городов мира, я хочу их наслушаться всласть, сидя на веранде, закутавшись в плед поздними осенними вечерами, прихлёбывая горячий чай с чабрецом, и зябко вздрагивая, то ли от холода, то ли от страшилок городских баек, которыми мастерски пугает нас бабуля.
Я безумно люблю нечастые вечера, когда папа, наконец, свободен, и мы уединившись в нашей старой, но очень удобной библиотеке, перебираем старинные книги и папа рассказывает о совершенно необъяснимых открытиях Леонардо, о тайнах мира и загадках Вселенной, о великих путешественниках или секретах Ватикана.
Я нежно и страстно люблю наш старый, но прочный и устойчивый дом, которому уже около двухсот лет, удобно и важно разместившийся на высоком волжском берегу. Он особый, наш дом, с резными белыми наличниками, железным кованым трубачом на коньке крыши, с кружевными резными из дерева узорами в простенках и небольшими башенками с восточной и западной стороны крыши... В доме три этажа, но он так необычно спроектирован, что почти все комнаты получились на разных уровнях и обилие лесенок и ступенек, и арок делает его похожим на средневековый замок. Прекрасный рояль в центре гостиной под мамиными руками совершенно волшебно звучит по вечерам нежным Шопеном, а по утрам бравурными маршами для позитива на весь день...
И кто-то может представить, что мне захочется уезжать из этого рая ради какого-то призрачного "студенческого братства"? Да ни за что, я домашняя курица, нет скорее смесь тургеневской барышни с той самой хлопотливой клушей.
Я НИЧЕГО НЕ ХОЧУ МЕНЯТЬ В СВОЕЙ ЖИЗНИ! Меня всё в ней устраивает!
Я не рвусь покорять столицы, мне не хочется в университет, ни в Московский, ни в здешний, который не так давно открылся в нашем приволжском городе и которому радовались родители, так как теперь не надо было думать о моём поступлении в МГУ. Они только не могли договориться, на какой факультет пойдёт их любимая доча и почти ежедневно пытали меня, кто я, физик, грубо говоря, или лирик...
Отгремел салютами выпускной, отплясал весь город на пароходах, яхтах и в других местах развлечений, только вот всё это было - увы! без меня.
Я вся прям вот такая-растакая самым банальным образом загремела на операционный стол и пропустила самое торжественное торжество.
Может, это и хорошо, поскольку в моей памяти не была поставлена итоговая школьная точка, и детство вроде бы имело полное право продолжиться.
Мой аттестат, где богато были представлены все школьные оценки, кроме двоек, разумеется, мама долго и невесело рассматривала, и, пряча глаза, сказала, что хорошо подготовившись с репетитором, есть шанс поступить.
Каюсь, я едва её слушала. И не потому, что была согласна или не согласна.
Просто поступать я никуда не собиралась.
Хотелось побыть дома, начитаться хороших книг, наобниматься с мамой, завести, наконец, собаку.
А ещё бездумно накупаться в Волге, надышаться свободой и бездельем, наесться клубники со сливками...
Напоследок перед взрослой жизнью насладиться по полной убегающим детством...
Но, увы, моя взрослая жизнь началась грубо и пошло, с клинической смерти.
На символической, совсем, совсем самой распоследней, невсамделишной школьной линейке, традиция которую проводить была только в нашей школе, где мы все в выпускных, необыкновенной красоты нарядах свысока поглядывали на подшефных второклашек, онемевших от нашей роскошной взрослости, мне вдруг стало плохо, и я свалилась в обморок.
Так прямо в девичьем бело-розовом, пастельно-зефирном платье, надеть которое меня уговорила мама, так как им надоело видеть меня либо в дресскодовой школьной форме, либо в джинсах, вот в этом элегантном длинном платье меня и отвезли в клинику.
Серьёзный дефект какой-то там сердечной перегородки ПОЧТИ поставил точку на моей ПОЧТИ начавшейся взрослой жизни...
Никаких полётов в длинных трубах, как у Моуди, не было. Только бешеный калейдоскоп тысяч миров, на каждом из которых я за долю секунды успевала чуточку осмотреться и даже пожить, вертелся без остановки.
И это было совершенно нормально и обычно.
И никакого особого Света и Голоса, изливающих всеобъемлющую любовь к миру, тоже не было.
Были потоки, водопады информации, в которых мне было легко и свободно парить.
А когда я уже переполнилась этой самой необъятной информацией, всё остановилось и началось кино, почти настоящее, внутри которого я и жила в совершенно разных обличьях, в разных временах и странах, но в каждой главной героиней была именно я.
То маркизой в залитом помоями средневековом городе, то кузнецом возле жаркого горна, то супрематисткой, читающей дикие стихи на каком-то сборище...
Ужасно это всё любопытно было, как будто внутри невероятного по объёму и способу подачи информации учебника истории.
Но и это кончилось.
Просто наступила серая пустота и пришла мысль, что я умерла.
Быть мёртвой ужасно не хотелось. Хотя и страха смерти особого не было. Ну некомфортно мне было в этом состоянии, хотелось немедленно стряхнуть его с себя...
И потому я просто от досады, ни с того, ни с сего вдруг рявкнула:
- Ну, может, уже хватит спецэффектов и светопредставлений, господа? Решайте уже, наконец, куда мне. Вверх или вниз? Холодно же.
И действительно, я ощутила лопатками жёсткий холод, лязгали какие-то железки, что-то хлюпало...
- Доктор, заработало...
- Адреналин, 4 , колем непосредственно в сердце...
- Давление падает... Не остановить...
- Все от стола! Разряд! Ещё разряд!
- Давление сорок на двадцать, всё очень плохо, доктор...
- Вскрываем грудину, быстро...
Дальше этот занимательный диалог шёл без меня.
Я летела очень низко над землёй, сбоку и справа чернела глянцево после дождя дорога. Позади и слева был лес, над ним расцветала радуга, и трава была такой невозможно зелёной, что захотелось заплакать...
Я только на минутку закрыла глаза, чтобы проглотить слёзы, как снизу послышался визг тормозов, глухой удар и чей-то истошный крик.
Я ничего не поняла сначала в той картине, что увидела внизу, пришлось спуститься пониже.
Двое парней поднимали кого-то с асфальта и тоже орали:
- Ну и что ты натворил? Она не дышит...
- Эй, шалава, ты чего? Ты же сама , сама выскочила...
- Не причитай, как баба, тихо, дурак. У тебя есть аптечка? Сенька, ну Арсений же, мать твою, да проснись ты уже! В багажнике аптечка есть? Неси уже, неси...
- Глеб, что теперь будет? Надо, наверное, скорую, Глеб?... Я боюсь, Глеб...
- Ну, что, Славочка, только разок нюхну, да? Нюхнул... Не ори, наркотный кретин. Скорая уже не поможет, с девицей всё, финита...
- Ребята, что тут у вас, чего раскричались, я ведь всю ночь чертежи переделывал, сдавать-то сего... Ниии фига себе! Это что вы натворили? Мама родная, оннннна ммммёртвая, что ли?
И тут девица вырывается от них, взмывает ввысь и, кувыркаясь, и перепуганно вопя, снарядом врезается в меня. Я только успеваю перехватить её за мокрое платье, мокрая коса хлёстко бьёт меня по плечу.
- Эээ, ты чего, ты куда несёшься, да замолчи, у меня барабанные перепонки лопнут...
И тут я врубаюсь, что я В ВОЗДУХЕ, и она прилетела прямо в мои обьятия тоже по воздуху.
А быть этого просто не может, и пусть у меня по физике трояк, но не можем же мы с ней кувыркаться над землёй, в 10-ти метрах над дорогой, без всяких приспособлений... Закон гравитации пока никто вроде не отменял...
Чтобы остановить беспорядочные наши кувырки, я кричу ей:
- Держись за меня, закрой глаза, не ори и успокойся, сейчас всё пройдёт...
Она послушно замолкает и крепко зажмуривает глаза. Я тихонько начинаю боком, как в воде, отгребать, в сторону леса, внимательно при этом разглядывая, что происходит на земле.
А там полный истерический коллапс.
Славочка, наркоша, как я поняла, пардон, обкакался с перепугу, не переставая орать. Вонючее пятно на его штанах расплывается на глазах.
Арсений трясётся, то глядя на лежащее тело, то ощупывая машину, и громко матерится, проклиная Славу за уголовщину с наездом и смертью, за бабки, которые придётся отдать за срочный ремонт, чтобы отец ничего не узнал про аварию с его машиной, которой он очень дорожил...
Глеб, единственный из этой мерзкой троицы не потерявший голову, деловито что-то ищет в багажнике.
И только девчонка-подросток в окровавленном платьице, с льняной косой, уже начавшей пропитываться кровью, беспомощно раскинувшись, немигающе смотрит ярко-голубыми глазами в ярко-голубое небо...
Я снова смотрю на девчонку, голову которой я прижимаю к своей груди, чтобы она не слышала и не видела тот кошмар на дороге и...
До меня начинает доходить весь ужас ситуации: да мы же обе - мёртвые!!!
И где мы, и что делать дальше, я не представляю. Главное пока, не дать ей оглянуться и увидеть, как эти твари волокут её через дорогу, как закапывают в неглубокую, только что вырытую яму в лесу, кидают туда красную сумочку и пакет с продуктами, затаптывают клочок, оторвавшийся от платья, закидывают всё ветками...
Девчонка затихает в моих объятиях и только иногда судорожно вздрагивает.
- Тебя как зовут?
- Алла...
- Ты читать фантастику любишь?
Она от неожиданного вопроса морщит свой чистый, совсем детский лобик:
- Не люблю. Мне больше про любовь нравится...
Так, приехали, и как я объясню этой малолетке то, что едва-едва только что начала понимать сама...
Что мы обе уже умерли, находимся в мире ином и теперь надо искать выход. В какой-нибудь из нормальных миров.
Человек, если он не под кайфом и не любитель фантастики, вряд ли воспримет этот бред шизофреника спокойно.
...Бред, бред, бред какой-то...
Я усаживаю девчонку на пригорок, развешиваю её мокрое от дождя платье на ветки, под солнышко, а сама лихорадочно мысленно пытаюсь вызвать на связь Того, Кто Главный по тарелочкам.
Самое смешное, что он отзывается почти сразу.
- Ну, вот, определились, а то обе враз с поисковиков пропали, ищи вас по свету. И что мне теперь прикажете с вами делать? Ни у той, ни у другой срок не вышел. Ладно, давайте так. Тебе, детка маленькая, придётся готовится к другому переходу, а ты, горе моё сердешное, брысь-ка назад, мы только что тебя ТУДА, в жизнь, вытолкнули, а ты опять оттуда и уже снова здесь. Ну что за Ванька-Встанька... Не время и не место, пока тебе уходить, но вот сама видишь, как сложилось, назад тебе надо, у нас выбора нет. А вот сердце твоё мы сейчас общими с хирургами усилиями залатаем, подремонтируем, мозги чуточку поправим, а то слишком долго к ним кислород не поступал, вот ты так туго и соображаешь, и живи дальше. Теперь уж доживай и за неё, Аллочку, чистая девочка из вашего мира ушла, жаль.
На переваривание этой информации у меня, наверное, полжизни ушло, пока я снова не обрела способность рассуждать.
- А вопросы можно, раз уж мы на связи?
- Валяй, только не очень много.
- Почему ты позволил этим подонкам ТАК поступить? И разве не ты сам руководишь процессом?
- Я не всем руковожу. Это от ВАС самих ежесекундно зависят все последующие события. Вы ж хотели свободную волю? Получили? Пользуйтесь на здоровье! Вот ангелы сначала вам завидовали, а теперь, насмотревшись, к чему это приводит, даже и слышать не хотят ни о какой свободе выбора. Только плановая программа развития.
- Ладно, хорошо, это я вроде как-то усвоила. Но если ты Бог, то мало того, что позволяешь подлость совершить, так почему хотя бы не наказываешь тут же?
- А вот тут ты в точку. Видишь ли, нет у меня инструментария, чтоб покарать, не буду же я из-за этих подонков наводнение или землетрясение насылать на пол мира, сколько ещё тогда погибнет невинных...
Видишь ли, мне надо сначала ИСПОЛНИТЕЛЕЙ моей воли, вернее закона кармического развития, чтоб тебе понятнее было, найти.
Не палачей, господи, да не шарахайся ты. Не могу я сам находиться в плотном теле, так уж устроено, не выживу в вашем плотном мире, я совсем из другой субстанции. Но цепь ''вина >> наказание'' прерывать нельзя. А чьими руками всё это делать-то? Исполнителей. Но люди, не готовые к этому, не должны брать на себя функции вершителей. Души таких людей на другом плане должны дать добровольное согласие на исполнение, чтобы этот акт не упал на их карму, не отяготил её. Вот и ведём поиск тех, кто дорос до понимания, что за всё необходимо платить.
Но надо так завязать судьбы виновников и исполнителей, чтобы это всё шло естественным путём и на пользу было. Всем.
- Не понимаю. Если жизнь за жизнь, то тогда исполнителя твоей воли тоже кто-то должен... исполнить?
- Вот чтоб этого не произошло, и приходится эти пары строго индивидуально подбирать, так события выстраивать, чтобы исполнитель не стал мстителем, тем более по не своей воле.
- Снова не поняла. Например?
- Например, идёт человек, на него через пять минут дерево упадёт. Это уже ТАМ согласовано. И я его прошу просто нажать кнопку или перевести стрелки часов, или ещё что-нибудь вроде бы безобидное, и всё, ход событий меняется и другой человек, сотворивший зло, получает своё наказание.
- А тот, кто кнопку нажал?
- Он уже и так получил свой максимум по итогам жизни. Упавшим деревом. А выполняя нашу просьбу, он получает бонус при следующем рождении.
- А если не просить, сами люди могут?
- Надо события перекраивать по нескольким линиям, это сложнее, но можно.
- Например?
- Например, в пьяной драке один преступник убивает другого, а его уже ловит сыщик и сажает в тюрьму. Первый получает наказание за свой, так сказать, смертельный грех, второй за убийство по пьяни. И это хотя бы относительно справедливо. Но ты не представляешь, как трудно находить эти группы, причём не вмешиваясь в закон свободы выбора... Миллионы кинокадров судеб приходится просматривать, пока найдёшь нужный сюжет "преступление - наказание".
- А девчонку сегодняшнюю за что? Какие такие преступления она успела совершить в таком-то возрасте? Ты куда смотрел, всемогущий?
- Да пытался я фиксировать этих троих подонков, подозревал что беду несут, да разве с наркошей кто справится... - сказал он с досадой, - и вот теперь тебе придётся вмешиваться в ход событий и разбираться с этими жлобами, идиотами вонючими... Ты единственная была рядом, прости, так карта легла...
- Нда, лексикончик у тебя не божеский, вроде.
- А каким я с тобой должен говорить, марсианским, что ли диалектом? Моя речь ставится так, чтобы ты максимально поняла суть. И эмоционально, и ментально. Въехала?
- Нет почти. - Я честно покачала головой, или чем там у меня в этом призрачном мире, голограммой, наверное.
- Нет, ну я о тебе был лучшего мнения. Вот смотри, ты сейчас на операционном столе, по сути ты до того уже раз сделала попытку умереть, почти умерла, должна была насовсем, но просматривая ленту возможных ближайших событий, увидели мы всё вот это случившееся здесь, а ты ближе всех и территориально, и по причинно-следственным связям. Пришлось, начинать операцию срочно, без согласия твоей души, чтобы всё вовремя сошлось. Но ты ж адекватный и вроде неглупый человек, ситуацию просчитаешь, и согласие дашь, и поймёшь как задачу выполнить...
- Не так быстро. Я не успеваю усвоить...Тааак, вроде что-то прояснилось У меня два вопроса. При чём тут причины и следствия - раз, и два, значит, я не того... не умерла пока? Насовсем?
- В правильном направлении мыслишь. Пока не насовсем. Мы тебя введём в послеоперационную кому, через пару дней ты окрепнешь и будешь стремительно выздоравливать.
После операции ты очень изменишься, начнёшь понимать, что детство кончилось, нельзя ж до седых волос быть такой инфантильной. Ты научишься бороться со своим эгоизмом, приобретёшь много новых друзей и полезных знаний, а ещё - может быть отрастишь косы, поумнеешь, получишь прекрасное образование, где учиться будешь, сама решишь, думаем, сообразишь. Ну, а причины и следствия... Это ещё один плюс в пользу твоей кандидатуры. Алла - сестра вашей Аннушки, русс алки..
Договорить я ему не дала, я так молотила кулаками воздух, так плакала, так кричала:
- Ну и какой ты после этого "справедливый"? Ты дурак, что ли? Ведь у Аннушки никого больше нет, сестра для неё вся жизнь, они родителей потеряли в авиакатастрофе, давно, Анна Сергеевна её одна поднимала, сама училась и её учила, она от любви отказалась ради сестры... Ты не всемогущий, ты, ты...Ты просто функция... Тупая функция...
- И опять правильно мыслишь. Только прекрати истерить, пожалуйста. Родители Анны полностью исполнили свою программу, а детей они не бросали, чуть-чуть, насколько это позволено программой, подправляли им жизнь. И они знали, уходя, что девочки справятся. Но вот сегодняшняя беда, она ни в каких планах не была предусмотрена, она всю подготовительную работу перечеркнула. Никто, даже бог, не может предвидеть шагов наркомана. Наркотики - это вирус, подсаженный в отлаженные программы. Это очень долгоиграющий вирус, у него подлые по отношению к человечеству планы. Мы из-за них и так мечемся по всей земле, как угорелые, ты ж понимаешь, вирус одной программы сбивает всю систему, все связи идут наперекосяк. Всё приходится переналаживать. Ты просто чудом нам именно здесь подвернулась со своим больным сердцем. Может, и не собьётся программа, ты успела девочку перехватить и успокоить...
- Ну, неужели я должна ещё и ваши программы чинить? Мне бы свою выполнить... Ты, товарищ бог, сам допустил эту наркоту, сам и расхлёбывайся, нечего нас к себе на службу ставить. Бесплатных работничков нашёл, блин...
- Ишь ты, лихо капитализьму нахваталась. Другая у нас плата. Сумевшие развязать узлы конфликтов при жизни ещё, получают бонусами нашу помощь в отработке своих грехов. А это для будущего любого человека очень серьёзно. Пойми сначала одно, ваше нахождение здесь и выполнение программ - дело сугубо добровольное, прежде чем воплотиться, пусть останется этот термин, души, индивидуумы, как хочешь назови, проходят серьёзное обучение, планируют основные вехи жизни своих подопечных существ. Но прелесть жизни в материальном плане как раз в том, что здесь нет ничего определённого, постоянного, всё меняется ежесекундно, и потому сюда годятся только самые вариативные, самые быстро соображающие, самые стойкие... Знаешь какой конкурс на прохождение программы в материальном мире? Миллионы душ-соискателей на место. Вот сейчас, в этом воплощении, эта девочка не сделала того открытия, что должна была сделать. С твоим участием, кстати. Хорошо, ты её успела перехватить и успокоить. Программа не была повреждена и не разрушилась. Но вернуть снова в тело её уже невозможно. Поздно.
- Значит, Лазаря было через три что ли дня не поздно, а Аллу прямо сейчас - поздно?
- Да. На Лазаре не перекрещивались нити судеб тысяч людей. Он был просто демонстрационный образец. С Аллой всё гораздо сложнее. Веришь ли, но и у нас есть свои...мммм... не-до-по-ни-ма-те-ли. С каждым, полностью освоенным миром, мы отдаём часть своих полномочий его обитателям. Не всем это нравится. Когда мы достигли серьёзных успехов в правильном формировании плотных миров, ДРУГИЕ члены нашей команды посчитали, что можно бы остановиться и пожить в своё удовольствие, а не носиться, как Демонам над безднами, сломя голову, спасая то одних, то других, то ещё каких-нибудь мыслящих ящеров.
В открытую вредить они системе не могут, это серьёзное нарушение Закона, а вот подстраивая мелкие каверзы, они реализуют своё право на часть решений. И чем большую цепочку нарушат, тем ценнее для них приз в этой игре.
Убрать Аллу здесь и сейчас - это ценный приз.
Её будущее открытие могло грозить им серьёзными ограничениями, вплоть до перепрофилирования носителей. Но мы успели тебя сюда подставить, ты перехватила её. И её судьбу, частично. Значит, тебе теперь эту программу придётся завершать и выполнить хотя бы часть её миссии.
- Нормально, а меня вы спросить не забыли?
- Не забыли. Ты вне программы согласилась. Просто никто не планировал тебе всё подробно объяснять, пока ты в программе. Решать задачку, заранее зная ответ, не поиск метода решения.
Но ты ж понимаешь, что выйдя из комы, ты почти всё забудешь. В качестве приятного бонуса оставим тебе ВСЮ память в снах. Там и будешь проводить анализ, писать дневники, выходить с нами на связь. Запомни главное, и это мы не сотрём.
Ты /должна /выполнить/ программу/ и свою/ и частично этой девочки/!!!
И ты должна стать орудием возмездия для этих троих. Сама жить нормально не сможешь, пока эти ...ммм... нехорошие люди могут и с другими подобное сотворить. Нет, нет, убивать никого не надо. Но события должны развиваться так, чтобы каждый из них получил своё. И это твоя вторая задача помимо твоей программы - помочь нам смоделировать цепь событий так, чтобы найти алгоритм возмездия. А по-простому если, надо нам среди миллиардов судеб выявить возможных исполнителей. А ими, чтобы без эффекта бабочки Брэдбери, могут стать очень немногие. Это либо те, чья земная жизнь должна вот-вот закончиться, либо имеющие ПО ЗАКОНУ, общему космическому, право наказания и выбора его применения, но таких безупречных в вашем мире совсем немного, и у каждого из них по огромному списку к рассмотрению. Но тогда право наказания спонтанно берёт на себя ещё больший преступник. Ну ещё два-три более мелких варианта.
Так что очень у тебя всё будет непросто. Копи силы. И ещё. Печальное. Твоя сердечная болезнь наследственная. Она от мамы. Поэтому мама недолго будет с вами. Её спасти мы не сумеем, сильно изношено сердце, перегородку не удастся восстановить, она будет месяц в больнице, и ты вместе с ней примешь решение, вспомнив во сне наш разговор. Это очень жестоко - своими руками отключить маме жизнь, но выхода нет. Пусть тебя успокоит мысль, что она это знает и она согласна, только очень тебя жалеет. Всё остальное я рассказывать не буду. Не потому, что не хочу. Просто не знаю. Видишь ли, получилась задачка со слишком многими неизвестными. И ДРУГИЕ скоро вычислят, что теперь ТЕБЕ поручено завершать программу частичного сокращения полномочий ДРУГИХ. И не надейся, ОНИ ни за что не отцепятся. На карту поставлено их относительно благополучное существование в этом мире, им конкуренты, в виде людей в будущих воплощениях достаточно безупречных, не нужны.
С нами они бороться не могут. Ни силёнок не хватит, ни Закон не позволит. А вот с вами, в космическом плане пока несмышлёнышами, запросто. Зачем им самим растить себе оппозицию? Ты помни об этом. Не ведись на всякие прельщения. Верь своей интуиции. Через неё и мы, и мама будем говорить с тобой.
Пора, детка. Приготовься, будет больно, надо перетерпеть. Вот здесь, над грудью, под ключицей почти, у тебя появится родимое пятнышко в виде сердечка. Это кнопка SOS. Воспользоваться можно, только если будет угроза нанесения вреда ПРОГРАММЕ. Не телу твоему, ты - это не тело, помни всегда. Ты - это ДУША, программа. Преобразования. Себя и всего вокруг. Вот это нельзя позволить уничтожить. Даже без одного, самого маленького пазлика, большой пазл не сложится. Земля проходила это уже десятки раз. И ни разу не удалось всё до конца сложить После каждой неудачной попытки приходится зачищать планету, и опять всё с нуля. Мы не знаем, что с вами делать. Каждая новая популяция наступает на те же грабли. Неумение и нежелание работать в команде. Подчинить личный процесс общему результату. Пчелиный рой это понял, муравейник понял, а люди нет. Вот и будет длиться веками эта круговерть. Колесо Сансары...
Нам надо ВМЕСТЕ сокращать число оборотов этого круга.
Но никак не удаётся синхронизировать вас всех. Невероятной сложности задача... Ну, а пока надо решать каждому свои локальные перспективы. Итак, две задачи: исполнители возмездия и сохранение и выполнение программы по выдавливанию с Земли слишком уж распоясавшихся ДРУГИХ.
Давай, с Богом, девочка. Будь очень внимательна! Будь всегда настороже, ОНИ очень хитры и коварны. Не торопись, жизнь не обгонишь. Лови момент, чтобы оседлать эту волну.
Вперёд!
Я оглянулась на Аллу, она, свернувшись калачиком, совсем по-детски подложив ладошку под щёку, спала, разомлев на солнышке. Почти льняные её волосы разметались ореолом и светились под лучами. Она слабо приподняла руку, как бы прощаясь, перевернулась на другой бок и снова заснула.
И я полетела...
С тоской оглядев своё, опутанное проводами тело, я ловко скользнула внутрь.
Есть, есть, есть биение!
- Вот теперь особая аккуратность, шьём сосуды, сверху.
Я немного поёрзала, удобнее устраиваясь в теле, дала команду всем органам жизнеобеспечения на самый высокий уровень гармонизации, и спокойно уснула. Слишком много информации, надо успеть её переварить. Хорошо, что будет несколько дней комы, успею продумать хоть какой-нибудь план. ... Опять увидела полянку в лесу, ореол блестящих, светящихся под солнцем волос, платьице, что высохнув, трепетало на ветке пёстрым флагом... ... стало больно и трудно дышать...
Ага, - отстранённо подумала часть меня, - отключили аппарат искусственной вентиляции лёгких. Надо дышать самой. Ох, ну и за что мне всё это?
Воздух с хрипом и болью, с трудом продирался сквозь местами слипшиеся альвеолы. Я осмотрела себя изнутри, особо опасных повреждений не было. Всё начинало работать в штатном режиме. Теперь надо просто ждать. И думать. У меня всего двое суток...
... - Вы меня слышите? Прекрасно, ничего не бойтесь, всё хорошо, скоро вы будете совсем здоровы.Открывайте глаза, тихонечко, вот славно, пошевелите пальчиками на ручках, прекрасно... Ласковый голос ещё что-то щебетал, а на меня уже наплывало мамино лицо, измученное, счастливое, заплаканное... Я шевельнула пальцами, мама сразу двумя руками накрыла мою руку.
- Доченька, ты жива, всё теперь будет хорошо, солнышко...
И как выстрел в сердце - полянка, рассыпанные по траве льняные волосы и яркое солнце. Видение мелькнуло и исчезло...
- Мамочка, не уходи. Пожалуйста. Совсем не уходи... - говорить я не могла, только сипела едва слышно. Но мама поняла.
- Конечно, доченька, я с тобой. Правда нам разрешили всего на пять минут, это реанимация, тут нельзя, но если ты хочешь, я никуда не уйду, не силой же они меня выведут...
- Нет, мама, совсем не уходи...Не бросай меня, мама... Я не справлюсь одна...
Тёплые мамины губы прижались к моей руке, целовали каждый пальчик и что-то шептали, шептали...
И я провалилась в живой, настоящий сон.
После операции мама ни о каком университете и думать не желала, два месяца я провалялась то в городской квартире, то на даче, в старом, почти двухсотлетнем деревянно-каменном доме, стоящем на высоком волжском берегу. Вокруг дома привольно раскинулся сад, где у каждого из родственников было по своему дереву, посаженному в год его рождения... Большинство было яблонь и груш, но и вишням, и сливам нашлось своё солнечное местечко. Наш сад олицетворял нашу большую, дружную родню.
Наступало время созревания яблок. Сумасшедший яблочный аромат в безветренную погоду кружил над домом, верандой и садом.
Да ещё и бабушка варила какое-то особое яблочно -крыжовенное варенье с листиками вишни и мяты, с прозрачными дольками в жёлто-изумрудном сиропе.
Я валялась в гамаке и даже постанывала от избытка удовольствия.
На табуретке рядом под марлевой кисеёй стояла кружка с любимым вишнёвым квасом, лежали горкой пирожки с яблоками и сливой и подсолнух с крупными, созревшими пахучими семечками...
Выздоравливала я стремительно, в лицо вернулся румянец, заалели губы, а швы под грудью и на животе уже из багровых становились просто розовыми и почти меня не беспокоили.
Мои одноклассники приезжали ко мне всё реже, у всех были вступительные экзамены, многие разъехались по городам, как говорится, и весям. Кто-то из мальчишек по осени готовился к армии, а Серёжка и Виталя вообще пошли работать в милицию и собирались на юрфак заочно в наш университет. У меня тоже что-то скребло внутри, но папа веско сказал ( а папины нечастые пожелания у нас выполнялись беспрекословно)
- Не вижу необходимости пока учиться дальше, надо дать отдых мозгам и сердечку. Дома сидеть тоже тоска одолеет, мне кажется, будет правильным выйти пока, только пока, на несложную работу. Я предлагаю поработать в бабушкином музее, на полставочки сначала. А наш областной музей - он лучший по всему Приволжскому округу, в нём никому скучно не будет, там одних динозавров штуки три, а уж доисторических черепков вообще немеренно.
Если папа сказал "давай обсудим", значит решение принято и пересмотру не подлежит. Мама виновато глянула на меня, ей хотелось, чтоб я хоть полгодика повалялась дома, она до сих пор не могла отойти от стресса, вызванного моей клинической смертью и операцией. Поэтому, когда она была дома, то каждые полчаса придумывала предлоги, чтобы лишний раз вроде бы незаметно потрогать мой пульс или лоб.
Но сегодня выходной, все собрались на даче, папа готовил маринад для вечерних шашлыков, так как дядя Митя, папин брат, тоже военный и очень большой любитель папиных шашлычных рецептов, позвонил и сказал, что везёт какой-то совершенно обалденный сюрприз для Яськи, то есть меня. А значит за столом соберётся, как минимум, десять - двенадцать человек, да и соседи забегут на огонёк и шашлычный дух. Поэтому мама вовсю колдовала на кухне над пирогами и всякими рулетами. От моей помощи она отказалась, доверив только почистить картошки, и хоть её был целый тазик, справилась я быстро и снова рухнула в гамак. Бездонно-голубое небо, такое спокойно-безмятежное, тогда откуда вдруг взялась тревога, она сжимает сердце, как будто я что-то важное должна вспомнить, а не могу...
Бабушка достала сумку-холодильник и попросила меня сбегать в поселковый магазин за мороженым. Идея всем пришлась по вкусу и, дав мне в сопровождение соседнюю Антошку, Тонечку, подростка лет 12 от роду, болтушку и певунью, снабдив деньгами и кучей особых пакетов, нас, наконец, отпустили в дорогу. Тропинкой через перелесок было ближе всего, и мы, не торопясь, кланяясь каждому цветку для веночков, шли и пели, и плели венки... Дорожка огибала кладбище, сбегающее с пригорка, и мы невольно замолчали, увидев на краешке, у совсем свежей могилы, женщину, сидящую на скамеечке в такой горестной позе, что и у нас защипало в носу. Мы шли мимо, опустив головы, как вдруг знакомый шарф, небрежно брошенный на невысокую оградку, остановил меня. Я медленно, с каким-то страхом подняла глаза, на скамеечке сидела наша Аннушка, но такая постаревшая, исхудавшая, что смотреть на неё было физически больно. Красавица, которой гордилась вся школа, Учитель года нашего города, сидела с потухшим взглядом и горько, и как-то кротко смотрела на меня.
- Это ... Аллочка? - я спрашивала, хотя знала точный ответ.
- Да. Её долго искали, наконец, нашли. Она пропала в тот же день, когда тебя увезла скорая... Но тебя судьба вернула, а вот мою сестричку нет. Хорошо, хоть тело, наконец, нашли, вот, я похоронила.
- Анна Сергеевна, где нашли тело? Какая причина смерти? Это важно, пожалуйста, скажите!
Анна Сергеевна с удивлением и вопросом посмотрела на меня, почему я так бестактно себя веду. Этого я и сама не знала, что-то вспоминалось, важное, но ухватить картинку-мысль не удавалось... Но всё же она ответила.
- В неё стреляли. Две пули в позвоночнике. Труп страшно изуродовали, изверги. А случилось это на заброшенном карьере. Зачем она туда пошла?
Я обошла могилу, с большой цветной фотографии на меня смотрела девчонка со светящимися льняными волосами, хохочущая и щурящаяся от солнца, в том самом сарафанчике...
В моей голове что-то сдвинулось. В каком том самом? Я раньше видела Аннушкину сестру только пару раз, мельком, зимой, когда она принесла забытую дома сумку с тетрадями, да на торжестве, когда Анне Сергеевне вручали премию "Учитель года"...
Но я помню, я очень хорошо помню эту девочку.
И снова что-то сдвинулось, и пунктиром понеслись картинки:
....вид сверху, лоснящаяся от дождя дорога, несущаяся машина, девчонка, бредущая по обочине...
... глухой звук удара, визг тормозов, крик...
... трое мужчин над лежащим подростком спорят и ругаются...
... слетевшая балетка, разорванное мокрое платье, нет, сарафанчик, и ...
... кровь на асфальте, много крови, и дёрнувшееся и замершее худенькое тельце...
.... и ярко-голубые, как небо, глаза, немигающе и испуганно глядящие в это самое безмятежно-голубое небо...
... и коса цвета льна, ярко белеющая на чёрной новой дороге...
Я очнулась от того, что кто-то хлопал меня по щекам, было больно.
Анна Сергеевна стояла надо мной на коленях и жалобно просила:
- Ясенька, очнись, очнись, девочка...
Я, как в каком-то трансе, поднялась, положила сплетённый ромашковый венок на могилку, извинилась за дурацкий обморок и хотела уйти. Но снова покачнулась. Аннушка меня подхватила.
Антошка заплакала.
- Яська, ты вся белая, что я твоей маме скажу?
- Ничего и никому не скажешь, зачем ещё маму волновать. Анна Сергеевна, вы проводите меня? Только нам ещё за мороженым надо, у вас есть время с нами сходить?
- Чего-чего, а времени у меня теперь навалом... Пойдёмте. - и такая горечь и обречённость звучали в её голосе, что уже я, как будто старшая, обняла нашу ''русс алку'' и поглаживая её худенькие плечики, что-то ласковое говорила и говорила ей... С другой стороны к её руке прижалась Тошка, и мы такой живописно-горестной группкой побрели с кладбища...
Мы вернулись в дом через час, принесли полную сумку эскимо, пломбиров, даже клубнично-шоколадный торт прихватили. Всё это великолепие перекочевало в морозилку. Не всё, конечно, наши губы и щёки до сих пор были липкими, перемазанными шоколадным мороженым и вареньем. Мы быстро умылись у садового фонтанчика, брызгая друг на друга рассыпающимися бриллиантовыми каплями...
Никто, впрочем, ничего и не заметил.
Мама с папой страшно обрадовались Аннушке, бабушка с мамой всплакнули, слушая рассказ про поиски Аллочки, посетовали на нашу милицию, которая всё никак не превратится в нормальную полицию по расторопности. Потом уговорили Аннушку остаться с нами до вечера, пообещав отвезти её в город по первому требованию.
А тут и дядя Митя приехал с обещанным сюрпризом. Из большущей сумки был извлечён крохотный... щенок, кудрявый и толстенький, который сначала пописал на травку под деревом, а потом деловито заковылял к тазику с мясом, смешно подпрыгивая и шлёпаясь на пузико.
- Это тебе, Яська, на день рождения мой подарок. Ты ж у нас львица по гороскопу - бодро рокотал его бас -
Но львёнка дарить мама с папой не разрешили, а вот маленькую его копию - в самый раз. Ты только не разбалуй его, он всё-таки живая собака, а не кукла...
Он осторожно вынул пищащего щенка из моих объятий и поставил его на траву. Щенок упорно снова поковылял к тазику с мясом... Мне всё-таки разрешили дать ему маленький, мелко нарезанный кусочек, что мы к обоюдной радости и исполнили. Пока взрослые обсуждали рацион щенка, крохотного рыжего, как солнышко, пуделёчка, мы с Антошкой, ухватив добычу, унеслись в детскую устраивать гнёздышко новому жильцу. Малыш носился за нами по второму этажу, спотыкаясь о половички и громко, обиженно лаял, когда мы прятались от него. Из холодильника мы принесли миску домашнего творога со сметаной, наелись все втроём и рухнули на кучу подушек на ковре, засыпая от изобилия впечатлений прямо на ходу.
Я проснулась где-то через час и ещё не открывая глаз, увидела снова голубоглазое личико в ореоле льняных волос. Какое-то воспоминание рвалось наружу, но преодолеть оковы реальности так и не смогло.
Мы спустилась с малышом, жадно нюхающим воздух, благоухающий ароматами шашлыка, жареной не решётке рыбы, к самому началу пиршества. Марик, Маркиз, так я назвала своего кудрявого, стриженного под львёнка малыша, потешно выпрашивал у всех подряд вкусняшки, и ни у кого не было сил отказать этому красавчику, несмотря на дяди Митины угрозы вернуть щенка хозяевам, так как здесь из собаки сделают игрушку. Заснул Марик на коленях Аннушки, признав её главной мамой, и мы ещё долго сидели у настоящего костра на берегу Волги, пели старые туристские песни под папину гитару, и постепено весь дачный посёлок плавно перетёк к нашему заливчику и костру. Пекли картошку, обсуждали богатый яблочный урожай к Яблочному Спасу, делились рецептами яблочных угощений.
Все дружно упросили маму спеть хоть пару романсов, так как весь наш дружный посёлочек обожал, когда на дачных посиделках мама давала концерты классической музыки и пения. Низкое мамино контральто особым образом заряжало ночную тишь и в унисон маминому пению у нас всех что-то вибрировало в душах и рвался наружу восторг и снова восторг...
ЖВот откуда произошло слово "упоение"!
Нас, сонных, отправили "в койку", а взрослые ещё долго сидели у догорающего августовского костра...
И снова они пели Шхельду, Коня Троянского, Снег на ресницах...
Фирменный папин яблочный сидр закончился очень далеко заполночь и народ потянулся баиньки. Мы к этому времени уже дрыхли крепчайшим деревенским сладким сном, стащив с огромной кровати матрац и вповалку, и в обнимку со щенком, расположившись на нём строго по ранжиру. Только Марик временами переползал в самую гущу кучи малы, отыскивая местечко потеплее. Аннушка и примкнувшая к нам Светлана, Тонькина мама, бдительно расположились по краям нашего лежбища, отсекая любопытную кошку Лушку от близкого знакомства с новым жильцом. Такую живописную картину и застала бабушка, пришедшая нас звать на завтрак.
С тех дней прошло три года.
Я работала в музее, где бабушка заведовала отделом, и училась на историческом факультете нашего университета. Два лета подряд я ездила с курсом в археологические экспедиции, жила со всеми в палатках, либо в посёлках снимали жильё, а в местных школах устраивали свои штабы.
Про сердце я и думать забыла, погружённая полностью в студенческую жизнь, в первые и вторые влюблённости, в науку историю, оказавшуюся невероятно, не по-школьному интересной...
И в своём эгоистическом упоении молодостью прошляпившая начало маминой болезни. К сожалению, мы все её прошляпили, да и кому бы, кроме врачей, а у нас в ближайшем окружении таковых не наблюдалось, пришла в голову мысль тащить красивую здоровую, молодую женщину на всякие сердечные исследования. Да, маме уже труднее стало взбегать на наш третий этаж городской квартиры, она слегка задыхалась, но мы не придали этому первому звоночку должного внимания. Папа, обожавший мамулю, иногда с тревогой взглядывал на неё, но мама умела парой ласковых фраз успокоить его беспокойство, и он снова с головой уходил в свои бесконечно интересные ракетные дела.
Но, увы, оказалось, что та болячка сердечной перегородки, что чуть не лишила меня жизни, была наследственной, и мамино сердце так же, как моё когда-то, начало сдавать. Бросить свою музыкалку и всерьёз пролечиться маме всё было недосуг, папа мотался по учениям, так как перешёл в военный аэрокосмический университет заведовать кафедрой технической эксплуатации авиационных и космических двигателей. И это было страшно серьёзно и ответственно. Папина работа - это святое. Так у нас было всегда, все наши деды и прадеды считали служение Отечеству главным и обязательным делом любого мужчины нашего рода. И именно поэтому мужчины были главными в семье, а совсем не только из-за гендерной принадлежности. У мужчины должна быть важная и серьёзная работа, какой бы она ни была, которую женщины обязывались уважать и не конкурировать с ней в семье по важности. Это основное правило счастливой семейной жизни, возведённое бабушкой в первый пункт конституции семьи, соблюдался всеми членами рода неукоснительно.
А папина работа была страшно таинственной и действительно необычайно важной, готовился какой-то прорыв в ракетной технике...
С Анной Сергеевной я тоже виделась нечасто, она ушла из нашей элитной школы, продала свою городскую квартиру, купила коттеджик в нашем пригородном, да уже в общем-то почти городском дачном посёлке и ушла полностью в работу в поселковой школе и библиотеке. "Поближе к Аллочке" - горько шутила она.
Мы с Мариком всегда навещали её, притаскивали к нам, когда в перерывах между экспедициями, вновь собирались всей семьёй на даче, слушали мамины домашние музыкальные вечера, благо старый рояль фирмы "Рёниш" позволял исполнять любые клавиры любой сложности в прекрасном звучании. Иногда и я садилась за инструмент, но выступать после мамы было полным ученичеством. А иногда и мама приглашала своих известнейших учеников в наш домашний музыкальный салон, и никто никогда не отказывался, более того - почитал за честь, таким глубочайшим авторитетом обладала мама. И в то лето у нас гостила лучшая мамина ученица Устинова Юля, выступавшая в родной Филармонии не так часто, как хотелось бы, но всегда находившая время заглянуть к нам хоть на денёк. Вот и сейчас в нашей гостиной звучала Патетическая соната Бетховена, второй ХТК Баха (для несведущих, хорошо темперированный клавир), Шопеновский этюд фа-минор, ну который триоли на квартоли, в исполнении сложнейшая ритмически и технически вещь.
Потом всем захотелось на свежий воздух, расположились на веранде, где уже пошёл концерт по заявкам. Любимый неискушённым музыкальным народом концертный номер, цикл песен семидесятых "А у нас во дворе" в исполнении папы, дяди Мити и Аннушки сорвал аплодисменты ничуть не меньшие, чем Юлькины. Мама аккомпанировала, смеялась, пела, и это был, наверное, последний наш счастливый день, наполненный музыкой, солнцем, всеобщей любовью ...
Но обо всём по порядку, если получится, то хронологическому.
Приближался Яблочный Спас, традиционная дата Большого Сбора всей родни на мой день рождения и праздник Урожая.
Только теперь уже не я, а мама отдыхала в гамаке с бледными губами, а я хлопотала на кухне, готовя стол к торжественному приёму гостей в честь моего юбилея. Варенья и пироги обеспечивала по-прежнему бабушка, а вот готовить сидр и медовуху по старинным рецептам папа научил Аннушку, чтобы в случае его важнейших ''пусков'', было кому спаивать народ, по традиции собиравшийся в ночь у костра на Яблочный Спас. В этот раз, правда, компания выросла за счёт подружек-сокурсниц и неожиданно объявившихся Серёжки с Виталей, которые учились в какой-то крутой Высшей школе полиции и были уже награждены медалями за какое-то особо важное расследование, когда за решётку были отправлены не только местная уголовная шелупонь, но и пара "воров в законе", плотно сросшихся с украинскими нацистами, поставлявшими нашему уголовному миру огромное количество оружия и боеприпасов. Потом это дело, как снежный ком, прокатилось по многим городам, и хорошо почистило элиту уголовного мира, кое-где уже всерьёз сросшуюся с властью. Но, как вы понимаете, дело было засекреченным и далеко не закрытым, и наши мальчишки раскрутили только маленький, но оооочень крутой кусочек этой грандиозной мозаики. Мы, разумеется, их пытали, а были ли погони, стрельба, жертвы... Ребята только смеялись нашему наиву: Если есть стрельба, жертвы, погони, это значит плохо сработали опера, следователи. Настоящая работа, это когда всё внешне тихо, жизни обычных людей ничто не угрожает, но уводят в камеры тех, кто мог бы всерьёз осложнить жизни целых городов.
И вот в особой группе СК их награждал в Кремле лично В.В., это показывали по нашему ТВ раза три, ребята стали городской достопримечательностью, почти как бункер Сталина.
Мы с Мариком всегда навещали её, притаскивали к нам, когда в перерывах между экспедициями, вновь собирались всей семьёй на даче, слушали мамины домашние музыкальные вечера, благо старый рояль фирмы "Рёниш" позволял исполнять любые клавиры любой сложности в прекрасном звучании. Иногда и я садилась за инструмент, но выступать после мамы было полным ученичеством. А иногда и мама приглашала своих известнейших учеников в наш домашний музыкальный салон, и никто никогда не отказывался, более того - почитал за честь, таким глубочайшим авторитетом обладала мама. И в то лето у нас гостила лучшая мамина ученица Устинова Юля, выступавшая в родной Филармонии не так часто, как хотелось бы, но всегда находившая время заглянуть к нам хоть на денёк. Вот и сейчас в нашей гостиной звучала Патетическая соната Бетховена, второй ХТК Баха (для несведущих, хорошо темперированный клавир), Шопеновский этюд фа-минор, ну который триоли на квартоли, в исполнении сложнейшая ритмически и технически вещь.
Потом всем захотелось на свежий воздух, расположились на веранде, где уже пошёл концерт по заявкам. Любимый неискушённым музыкальным народом концертный номер, цикл песен семидесятых "А у нас во дворе" в исполнении папы, дяди Мити и Аннушки сорвал аплодисменты ничуть не меньшие, чем Юлькины. Мама аккомпанировала, смеялась, пела, и это был, наверное, последний наш счастливый день, наполненный музыкой, солнцем, всеобщей любовью ...
Но обо всём по порядку, если получится, то хронологическому.
Приближался Яблочный Спас, традиционная дата Большого Сбора всей родни на мой день рождения и праздник Урожая.
Только теперь уже не я, а мама отдыхала в гамаке с бледными губами, а я хлопотала на кухне, готовя стол к торжественному приёму гостей в честь моего юбилея. Варенья и пироги обеспечивала по-прежнему бабушка, а вот готовить сидр и медовуху по старинным рецептам папа научил Аннушку, чтобы в случае его важнейших ''пусков'', было кому спаивать народ, по традиции собиравшийся в ночь у костра на Яблочный Спас. В этот раз, правда, компания выросла за счёт подружек-сокурсниц и неожиданно объявившихся Серёжки с Виталей, которые учились в какой-то крутой Высшей школе полиции и были уже награждены медалями за какое-то особо важное расследование, когда за решётку были отправлены не только местная уголовная шелупонь, но и пара "воров в законе", плотно сросшихся с украинскими нацистами, поставлявшими нашему уголовному миру огромное количество оружия и боеприпасов. Потом это дело, как снежный ком, прокатилось по многим городам, и хорошо почистило элиту уголовного мира, кое-где уже всерьёз сросшуюся с властью. Но, как вы понимаете, дело было засекреченным и далеко не закрытым, и наши мальчишки раскрутили только маленький, но оооочень крутой кусочек этой грандиозной мозаики. Мы, разумеется, их пытали, а были ли погони, стрельба, жертвы... Ребята только смеялись нашему наиву: Если есть стрельба, жертвы, погони, это значит плохо сработали опера, следователи. Настоящая работа, это когда всё внешне тихо, жизни обычных людей ничто не угрожает, но уводят в камеры тех, кто мог бы всерьёз осложнить жизни целых городов.
И вот в особой группе СК их награждал в Кремле лично В.В., это показывали по нашему ТВ раза три, ребята стали городской достопримечательностью, почти как бункер Сталина.
Но для нас они всё равно остались мальчишками-однокласниками, а совсем не хрестоматийными героями, которые сейчас были у нас на побегушках, принося, вынося, поднимая тяжёлые кастрюли и коробки... И потом ими завладел папа, мальчишки под его руководством удлиняли садовый стол, так как старый уже не вмещал стремительно растущую компанию. Я просушивала домотканные половички и матрасики, которыми мы накрывали садовые скамейки, выносила табуретки и стулья...
На плите уже доходил борщ, единственное изменение в лёгкое летнее меню, так как было много голодных ртов, приехавших издалека.
На плите уже доходил борщ, единственное изменение в лёгкое летнее меню, так как было много голодных ртов, приехавших издалека.
Над садом плыли упоительные ароматы копчёной рыбы, пирогов, варенья и волнами накатывали на берег Волги, где постоянные рыбаки принюхиваясь, предвкушали ночные посиделки у костра под гитару.
Торжественное появление дяди Мити на новой крутой тачке в сопровождении молодого офицера, который едва тащил огромную подарочную коробку с новейшей плазмой, и огромный букет роскошных заморских цветов, дало сигнал к началу торжества. И сам дядя Митя в новом генеральском мундире привычно шутил на тему, что свадебный генерал - вот он, здеся, а когда ж в конце концов свадьба... Все шумно рассаживались, произносили тосты, шутили, хвалили отменный сладкий вкус яблок, необыкновенный рецепт бабушкиных пирогов с рыбой и Аннушкин курник... В общем застолье текло привычной рекой, почему-то огибая меня, не вовлекая, а наоборот как бы отгораживая от шума и гама. Я смотрела на маму, сидящую напротив, и тревога начала сдавливать мне сердце. Какие-то обрывки каких-то предостережений выплывали из глубин памяти, но ухватить их в ленивой истоме августовского празднества, не получалось.
Дяди Митин помощник, которого он нам представил, как Глеба, талантливого офицера, разработавшего какую-то особую теорию организации военного управления в современных условиях, крутился вокруг меня, то подавая салат, то подливая сок, выспрашивая почему я на собственный день рождения отказываюсь от вкуснейших вин. Пришлось объяснить, что я за рулём и не хочу вляпаться в дорожную аварию, свидетелем которой я была несколько лет назад, когда пьяный козёл с двумя такими же дебилами сбил на трассе юную девчонку. Глеб ощутимо дёрнулся, что-то извиняющееся пробормотал и отошёл к своему генералу. А мне вдруг подумалось, что я же не была никаким свидетелем никакой аварии, но в памяти явно виделась блестевшая от дождя дорога, тупой звук удара, распластавшееся на асфальте тело девочки-подростка, её головка в ореоле льняных волос и белая коса, уже начавшая пропитываться кровью, и три мужских силуэта, тащивших куда-то это тело...
Дяди Митин помощник, которого он нам представил, как Глеба, талантливого офицера, разработавшего какую-то особую теорию организации военного управления в современных условиях, крутился вокруг меня, то подавая салат, то подливая сок, выспрашивая почему я на собственный день рождения отказываюсь от вкуснейших вин. Пришлось объяснить, что я за рулём и не хочу вляпаться в дорожную аварию, свидетелем которой я была несколько лет назад, когда пьяный козёл с двумя такими же дебилами сбил на трассе юную девчонку. Глеб ощутимо дёрнулся, что-то извиняющееся пробормотал и отошёл к своему генералу. А мне вдруг подумалось, что я же не была никаким свидетелем никакой аварии, но в памяти явно виделась блестевшая от дождя дорога, тупой звук удара, распластавшееся на асфальте тело девочки-подростка, её головка в ореоле льняных волос и белая коса, уже начавшая пропитываться кровью, и три мужских силуэта, тащивших куда-то это тело...
Всё было, как всегда, и мамины романсы за столом, и песни под гитару на берегу у догорающего костра, и дружный наш дачный посёлочек, и бабушка, принёсшая из дома все пледы и одеяла, так как в ночь ощутимо захолодало... Поселковую любимую "Ах, Самара-городок" сменял "Чёрный ворон", затем хит застолья "Я куплю тебе дом", потом был выход папы с дядей Митей с неизменным "Маршем авиаторов", потом Глеб и мальчишки исполнили какой-то новомодный рэп и мамина колыбельная, вернее колыбельный любимый мой романс "А напоследок я скажу...", когда я, утомлённая этим длинным, насыщенным счастьем и солнцем днём, прилегла ей на колени и сладко, как в детстве, задремала.
А наутро маму, как меня когда-то, увезла "Скорая".
И началась совсем иная жизнь, в которой детство кончилось уже навсегда.
(продолжение следует...)
Удивительная история. Очень понятная и яркая. Тягучая и тревожно заканчивающаяся. Жду неизбежности в продолжении, уже готова грустить. Чисто и светло, как Ваши рассказы.
ОтветитьУдалить