Знойным летом пятьдесят седьмого...

Знойным летом пятьдесят седьмого.

Мне снова не спалось, ну в 70 это не редкость, это даже не болезнь. Просто старость. Полусидела на своей роскошной кровати в наушниках и слушала музыку, надеясь, что она убаюкает меня. Но концерт  Свиридова отчего-то не успокаивал и не баюкал. В голове носились какие-то смутные образы, скорее ощущения, пока они вдруг не оформились в ясную и чёткую картинку из детства...
    Я гостила у бабушки в уральской деревне Дарьинске, вольно и широко раскинувшейся вдоль берега полноводного притока Урала.
   Каникулы.

 Мне лет десять или даже девять, короче тот возраст когда ещё доставляет огромное наслаждение бегать босиком по улице, утопая по щиколотку в пуховой пыли. И когда бежишь быстро-быстро, позади тебя фонтанчики этой невесомой пыли пунктиром фиксируют твой путь... 

Какая-то первобытная радость ото всего: палящего солнца, легчайшего раскалённого ветерка, тёплой пыли под ногами... Это неведомое ощущение чего-то НАСТОЯЩЕГО, ИСТИННОГО непонятно кружит голову и хочется совершить подвиг, ну никак не меньше...
   А квёлые взрослые спасаются от палящего зноя в летней кухне, где прохладно от земляного пола, пьют холоднющий квас из погреба и обмахиваясь газетами, что-то тихонечко обсуждают...
Дед Андрей сидит за швейной машинкой, строчит какому-то очередному начальнику галифе, мастерить которые он наловчился ещё в лагере и теперь обшивает весь район. Все уважительно прислушиваются к его замечаниям, молчат, ведь ДЕД непререкаемый авторитет для всех, он бывший председатель колхоза, по доносу обвинённый в потраве посевов, изгнанный из партии, в которой он состоял с начала революции ещё в Питере, откуда и был послан поднимать сельское хозяйство на Урал. Но за него встал весь район и через два года его реабилитировали и он вернулся в свой Дарьинск. А вот в партии восстанавливаться отказался, Хрущёва не принял и на дух не переносил, особенно за его доклад о культе личности и кукурузные реформы. Зарабатывал тем, что преподавал в школе рабочей молодёжи, что-то делал в местной МТС и ещё шил знаменитые на всю округу галифе. Но он был, как сказали бы сейчас, негласным лидером колхоза, старейшиной. Короче, почти казацкий, яицкий атаман. Но тогда понятие "казак " было почти под запретом, да и дед бы никогда себя таковым не признал. Грамотный, умный, жёсткий, сильный, по-большевистски резавший правду-матку в глаза, и всем, не признавая рангов. Его побаивались многие, а уж мне, непоседе и неслуху, доставалось больше всех деревянной ложкой по лбу (это у него было такое наказание для внуков).

  Не боялась его только бабушка,  мягкая, добрая, заботливая хлопотунья, посмеивавшаяся над всеми его строгостями и умевшая легко и быстро погасить любые дедовы  вспышки. Высокая, на полголовы выше деда, статная, с величавой осанкой, в любой одежде выглядевшая королевой, она одной улыбкой нестерпимо лучистых ярко - голубых глаз останавливала любые ссоры, и не только наши, детские. Мне так хотелось быть на неё похожей...
Я всё-всё готова была выполнять для неё, но вот в этот перечень "всего" явно не вписывался ритуал обязательного,  каждодневного испития стаканчика свежих, сразу после сепаратора, сливок. Увы, тогда для меня почему-то это было пыткой. Но меня к этому действу приговорили после того, как я десять раз за год перенесла пневмонию и мама врач жутко боялась серьёзных осложнений. Но только благодаря этому диагнозу  я на три месяца была "сослана" на Урал, на настоящую живую пищу, особенно сливки и чёрную икру, которая тогда была на Урале вовсе не деликатесом.
  Икру и рыбу я любила, а вот со сливками как-то не срослось...
  Как почему-то не сложилось у меня и с дойкой коровы. Я всегда очень любила животных, разных, в моей комнате дома частенько ночевали контрабандно внесённые больные и раненые собаки и кошки. Мама иногда даже помогала их лечить, но устроить дома филиал ветеринарки категорически запрещала. А  бабушкина любимица корова Машка меня не приняла и хлёстко охаживала хвостом, когда бабушка усаживала меня на скамеечку и доверяла подоить. Машка, не ведая того, перечеркнула моё самомнение, как о великом будущем биологе, и тем круто сменила вектор мечты.
   Поэтому моя обида на Машку к концу каникул не только не рассосалась, но окрепла, и уезжая, я расцеловалась почти с каждым цыплёнком, утёнком, козочкой Беляночкой, а Машку мстительно обошла.
   И до сих пор коров боюсь, увы. Лечить готова даже тараканов. Но только не коров.
И теперь вспоминая Дарьинские каникулы, я вспоминаю сначала ОЩУЩЕНИЯ, даже больше, чем видеоряд, чем только зрительные картинки. Память выдаёт весь комплект, целиком.
   Утро.
Я как наяву вижу муаровое дрожание воздуха над неостывшей степью,  чувствую пыльный запах полыни, чуть тинный, утренний свежий ветерок с реки, аромат подкопчённой, вяленой рыбы в каждом дворе, распяленной на деревянных шпажках, такой вкусный, что ещё не проснувшись, хочется немедленно впиться зубами в янтарную мякоть жереха ... Или в осетровый балык, что десятками висит на жердочке, запелёнутый марлей от мух,  истекающий прозрачным жиром...
   Ох, даже писать не могу, захлёбываюсь слюной. Но, если кто пробовал такую рыбу сразу после коптильни, он никогда не забудет этот упоительный аромат и вкус.
  А каким сном я спала в те каникулы, ооо, это было колдовство!!! Моё усталое от бесконечных  проказ тело, рушилось в кровать и засыпало прямо во время падения, чтобы через секунду проснуться и с изумлением отметить, что почему-то уже вовсю шпарит солнце, кудахчут куры, из летней кухни доносится лёгкое позвякивание вилки о чашку, это бабушка взбивает мне обязательный гоголь-моголь из свежайших яиц.

   Вкус домашних яиц - он непередаваем, куры, утки на вольном выгуле дают ужасно вкусную пользу
 И никто не заявляет, что можно только два яйца в неделю... (Об этом было написано в новейшей книге "Домоводство", что мы привезли бабушке в подарок) На плите шкворчит огромная сковородка, где на сале с луком и чесноком жарится толстенный омлет, ярко жёлтый, как сияющее солнышко. И дед уже сидит за столом с неизменными газетами "Правда" и "Труд", громко комментируя для бабушки мировые новости. Я слышу про угрозу бойкота Америкой Международного фестиваля молодёжи, и не понимаю, а что плохого в фестивале нашли вредные американцы.
   Выскакиваю из плена пружинной железной кровати, провисшей, как гамак, не без моей помощи, т.к. когда деда нет дома, любимым развлечением было скакать на ней, как на батуте, хотя тогда даже и слова такого почти не знали. И мне-то оно оказалось знакомым только оттого, что рядом с нашим домом в А-Ате, на площади приземлился цирк Шапито, где была эта сетка под гимнастическими снарядами, и на которой мы, детвора, пролезшая под полотнянной стенкой цирка, прыгали, пока нас не отлавливали униформисты.
   Словечко "бойкот" было на слуху, но наши детские бойкоты у меня никак не ассоциировались с непонятной Америкой.
  Но все эти мысли мелькали в голове мимоходом, Америка не могла соперничать по важности с предстоящей переправой на другой берег за тёрном. И хоть собирать его была сущая мука из-за жутких колючек, но пастила из него получалась у бабушки необычайно вкусной! А листы этой пастилы, высушенные на решётках под крышей сарая и свёрнутые в душистые рулоны, ждали отправки домой, где всю зиму мы пили с ней чай и варили компоты.
  Да и сама переправа была приключением неслабым, т.к дед на середине широченной реки разрешал нам понырять с лодки и поплавать над глубиной. (Если б мама узнала об этих воспитывающих смелость экспериментах, думаю, деду бы не поздоровилось...) 

Дед Андрей с моей мамой,
студенткой мединститута

А потом нас по двое дед сажал на вёсла, и мы с хохотом и визгом, зигзагами рулили к месту сбора.
  А пока мы собирали тёрн, дед набирал ведро огромных раков, он мастерски их вытаскивал из-под коряг, и потом мы варили их в ведре на костре и горячими прям разрывали руками и высасывали из клешней обалденно вкусный сок и поедали нежное белое мясо...

Та самая речка сейчас.
 Мааааленькая..

  Ну а после мы лениво плескались в тёплой воде вблизи берега, отплывать далеко запрещалось строжайше, т.к у того берега было полно омутов, про затянутых в них людей ходили страшные легенды.
А дед тем временем набирал ещё раков для бабушки, до которых, как говорится, она была большая охотница. Так и везли назад два ведёрка тёрна и ведро с раками, копошащимися в воде.
  На обратном пути мы уже не гребли, и не прыгали в воду, так как словосочетание "утомлённые солнцем" было про нас. Усталых, исцарапанных, нас обмазывали зелёнкой и укладывали на дневной сон, и мы почти не протестовали...
   Мне, семидесятилетней, до сих пор снятся картинки тех долгих летних каникул, после которых я, недоросток, вернулась домой выросшей сразу на 10(!!!) см.
И вот снова почти реальное видео в голове, с цветом, запахом, вкусом, реалистичное до невозможности...
    ...Тучи налетели мгновенно, из ниоткуда, и хлынул мощный ливень, такой редкий в степном приуралье. Сначала тёплый, он выбивал фонтанчики пыли на дороге, смывал эту самую пыль с придорожных цветов и кустов и они снова становились зелёными, яркими. Дождинки скатывались по нашим лицам, оставляя дорожки на пыльных щеках. Мы хохотали друг над другом, чумазые, мокрые и непомерно, нереально счастливые...
  Потом капли становились холоднее и мы с наслаждением подставляли под них свои обгорелые,  облезающие плечи и носы.

Но дождь уже полыхал молниями, холодел, становился всё злее и злее, и мамы, бабушки быстренько утаскивали нас по домам, так как гроза расхаживалась не на шутку, громыхая такими раскатами, что чашки в буфете тоненько и жалобно позвякивали. Свет не включали, бабушка боялась, что молния ударит в домик, совершенно не слушая заверений деда о громоотводе.
 ...Тарелка радио хрипела на стене, тени от свечей плясали на фронтовых фотографиях деда, практически оживляя их, отблески пламени дробились в гранёных стёклах буфета разноцветными всполохами - всё это вместе создавало такой фантасмогорический сюр, который уже не столько пугал, сколько вводил в какой-то гипнотический шок. И когда степень ступора уже была запредельной, вдруг всё стихло. Мы вместе с природой медленно входили в сознание, осторожно выглядывая в посветлевшее окошко. Последние тучки шустро рассеивал оживший ветер, они таяли со скоростью, превышающей скорость таяния сахара в горячем чае,  и буквально через пару минут уже снова безмятежно сияло солнце.
  Я ждала,что по улице бегут потоки, водопады воды, как было бы в асфальтированном городе...
   Но...
   Улица была почти сухая, только пыль прибита маленькими кратерами да ветки акации деловито стряхивали со своих резных листьев последние капли, сияющие в солнечных лучах, как драгоценные стекляшки. Иссыхающая земля впитала воду мгновенно и бережно, не оставляя и капли на испарение.
   Но воздух ощутимо посвежел, пахло почему-то арбузной коркой и свежим сеном, и напитавшаяся влагой степь дышала с жадностью истомившейся земли.
   Это сейчас я уже облекла свои давние ощущения в слова. Но как ярки и глубоки  были эти ощущения, если спустя 60(!!!) лет я их помню в мельчайших подробностях...
   ...О, тем летом было столько приключений, что на целый роман потянет. Но это, может быть в другой раз. ..
   И вот последние кадры моих волшебных каникул. Мне пора уезжать, мама уже приехала за мной, чемоданы почти собраны, осталось упаковать съестное (пастилу, рыбу, копчёных курей, копчёное сало и, конечно, чёрную икру, которую потом, дома нам, детям,  мама будет выдавать по ложечке, пока две трёхлитровые банки не опустеют) в коробки и ящики, дед делает для них багажные ручки из старых кожаных ремней и кругло выструганных и отполированных деревяшек.
   А я иду прощаться с Рекой.

   Сначала долго стою на нашем, крутом и отвесном берегу, спуститься с которого к воде без травм, новичкам невозможно, надо знать секреты и тайные тропки в зарослях ивняка. Я поначалу не раз кубарем летела вниз, пропахивая носом узкую полоску песка и смачно, под хохот местных остряков, шлёпаясь в воду. Но потом дипломатические отношения были установлены, верительные грамоты в виде карандашей, альбомов,  и монпасье вручены, и мир воцарился навсегда в нашей маленькой, отчаянной компании.
 И вот я стояла на самом краешке берега и сквозь слёзы вглядывалась в расплывающийся мир.

   Видно далеко-далеко, сначала сизоватый терновник, потом тёмно-зелёный редкий лесок, а там уж совсем вдали ртутной лужицей блестит ещё одна река. Или озеро, нас дед туда так и не свозил...
   Я впитываю красоту, как мне кажется,  не только глазами, но всем телом, которое мелко-мелко вибрирует чему-то в такт. Я свято верю, что ещё не раз приеду сюда, так как прожить без всего этого уже немыслимо, невозможно, этот кусочек земли впечатался в меня навсегда единственным ощущением особо огромного детского счастья. Но душа понимает каким-то сакральным образом, что я навсегда прощаюсь и с этой рекой, и с этим крутым берегом, и с зарослями терновника на другом, пологом берегу, но главное - с безмятежностью раннего, ничем не омрачённого детства. Будут потом ещё чудесные каникулы, будет немыслимо интересный Артек, отдых в Боровом среди реликтовых сосен...Да и много чего ещё...
 Но никогда уже я не приеду в Дарьинск, так как деда убьют через пять лет дружки пойманного им с поличным и осуждённого по его показаниям вора.
  И бабушка ненадолго переживёт своего мужа, через пару лет тихо и умиротворённо угаснет в семье дяди Пети. Она была уверена, что уж ТАМ-ТО навечно будет со своим Андреем неразлучно, и не надо будет ждать его с войны, с заработков в других городах, даже просто с охоты...
  И я ей уже никогда не скажу, как любила её, как гордилась, когда мама говорила, что статью и осанкой я вылитая бабушка.
   Не буду заворожённо слушать, когда она пела незнакомые песни, то лихие, то певучие, загадочно отвечая на наши вопросы "Я Марина Таврическая, это песни родины моих дедов. Я их память".
Я так до сих пор и не знаю, и у мамы не спросила, как же бабуля была связана с Крымом.

Но когда уже в зрелом возрасте, я приехала в Крым на отдых, я вздохнула так глубоко, как вздыхают после долгих слёз, возвращаясь к жизни после долгого мОрока... Моя душа мне тихонечко сказала, вот мы с тобой и дома...

   Вот ведь воистину, не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна...
  Мне всё было мило в Крыму, и щербатый асфальт, и горько пахнущие каштаны, и обнимающая ласковая вода моря, как будто я жила здесь давно-давно, потом уехала и что-то главное забыла, а потом вернулась и ВСЁ-ВСЁ вспомнила.
   И восприятие Крыма у меня через генетическую память бабушки прочно и радостно-щемяще связалось с моим самым счастливым летом пятьдесят седьмого года...